4.Лигети и Денисов

Эдисон Денисов имел привычку сидеть на корточках и на колене что-то
малевать по партитурной бумаге шариковой ручкой.Однажды за этим занятием
его застал Лигети и восхищенно воскликнул на ломаном немецком языке с
сильным трансильванским акцентом: "Хоть ты с виду неказист,а все туда
же--Komponist!"
С тех пор Денисов очень полюбил Лигети,и даже стал по-дружески называть
его Жорой

Ну, коль так, позволю себе выложить кое-что из своего баловства Квази-Хармс
Может у кого-нибудь хотя бы один рассказ и вызовет хотя бы кривую улыбку

Шопен.
Вечером (такого-то-числа-года) великий польский композитор и пианист Фридерик Шопен, дописывал в своей парижской квартире свою вторую фортепианную балладу. Оформив фактурно и мелодичски последний гармонический оборот D7-T, композитор задул свечи и пошёл спать. Но не успел он увидеть даже свой первый сон, как в его партитуре страннейшим образом произошли экстраординарные фантастические события. Последний аккорд D7 подумал сам себе: «Да D7 я, в конце концов, или не D7?». И подумав так, аккорд взял, и разрешился не в тонику, а в VI ступень!
Проснувшись утром, Фридерик, в длинной белой застиранной ночной рубахе и с разжёванным бобруйским мармеладом за щекой (коим он обычно подкреплялся по утрам перед композиторской работой), подошёл к своему письменному столу, дабы на свежую голову окинуть взором своё недавно вышедшее из-под пера детище.
-- О как! – воскликнул композитор, дойдя до конца произведения.
Однако, увидев последние такты, композитор нисколько не удивился: последний D7 ему ещё вчера не понравился (ещё вчера не вызывал у него доверия).

Бетховен.
Сочиняя апофеозный финал 9-ой симфонии, Бетховен часто плакал. А потом подумал: «И чего я, дурак, плачу? Ведь всё равно же её никогда не услышу».

Моцарт.
Сыграв в одном из аристократических салонов Вены свой 26-ой концерт для фортепиано с оркестром В.А.Моцарт не получил того признания и шумного успеха, на которые рассчитывал. Придя домой, он заперся в кладовке и горько там плакал, приговаривая со всхлипами: «Да, я уже не маленький. Да, я уже не маленький».

Бородин.
Однажды А.П. Бородин, продвигаясь в напряжённой задумчивости по Невскому проспекту, зашёл в трактир и попросил две рюмки водки. Опрокинув первую рюмку, великий композитор сильно поморщился и сказал сам себе: «Химия какая-то».

Малер.
Великий австрийский композитор и дирижёр Густав Малер перед тем, как начать дирижировать всегда проделывал следующий ритуал: вначале он плевал себе на правую руку (чтобы не скользила дирижёрская палочка), потом он плевал себе на левую руку (дабы без лишних усилий переворачивать страницы партитуры) и только после этого он давал ауфтакт и, беря безоговорочное руководство оркестром в свои могучие руки, вёл музыкантов через все перипетии и сложности авторского текста к шквалу финальных оваций публики.
Тот же ритуал, только сокращённый ровно наполовину, Малер проделывал, когда садился за написание очередной своей симфонии: композитор плевал себе лишь на правую руку (дабы не скользило перо) и только потом начинал запись своих музыкальных мыслей. Поэтому однажды, когда во время прогулки по венскому парку молодой тогда дирижёр Бруно Вальтер спросил у Малера: «Маэстро, а как Вы пишете свои симфонии?», тот с улыбкой на лице ответил: «Да это для меня раз плюнуть!»

Прокофьев и Шостакович
Как-то на даче Дмитрия Дмитриевича Шостаковича раздался телефонный звонок. Композитор снял трубку:
-- Алё.
-- Димка, привет. Это те Серёга Прокофьев звонит.
-- ЗдорОва.
-- Слушай, такое дело. Тут мне на днях новый автомобиль от союза дали, так я не знаю, что с ним делать. Вот подумал, может тебе отдать?
-- А что так?
-- Ну, ты же знаешь, я в транспорте ни бум-бум.

Чайковский.
В самый разгар напряжённой работы Петра Ильича Чайковского над очередным шедевром мировой музыкальной литературы в дверь его комнаты кто-то постучал. Композитор отпер и увидел перед собой голую женщину с крыльями на спине и золотым венком на голове. В правой руке она держала перо, в левой – пергамент.
-- Пётр Ильич? Я та самая капризная гостья, которая не любит посещать ленивых.
-- А…, ну-ну, -- рассеянно пробормотал Чайковский, возвращаясь к письменному столу.

Два фантастических рассказа.
1. Берлиоз и Лист.
Показав партитуру своей «Фантастической симфонии» Ф.Листу, Г.Берлиоз с волнующим трепетом спросил друга:
-- Ну как?
-- Дастиш фантастиш! – экстатически воскликнул Лист.

2. Шуман и Брамс.
Сыграв Й.Брамсу свой цикл «Фантастические пьесы», Р.Шуман повернулся к молодому коллеге и заискивающе спросил:
-- Ну как?
-- Это просто фантастика, -- ответил Брамс.
(в этих двух рассказах последние реплики персонажей взаимозаменяемы).

Толстой и Губайдулина.
Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. "Сонечка, - говорит, - ангельчик, сделай мне тюрьку." «Извините, Лев Николаевич, но я не ваша Сонечка, я вообще не Сонечка, а Софочка, Софочка Губайдулина» -- сказала вышедшая из соседней комнаты абсолютно незнакомая Толстому худощавая черноволосая женщина. «Позвольте, но как же так? А где же тогда моя Сонечка. И вообще, как вы оказались в этом рассказе? – возмутился великий русский писатель и костыль задрожал в его судорожной руке». «А этого я ничего не знаю, -- спокойно сказала Софочка Губайдулина, -- Вы лучше это у Константина Яськова спросите, который и пишет весь этот бред».

Шостакович и Штакхаузен.
– Ишь ты, -- сказал Д.Д.Шостакович, рассматривая ноты «Клавирштюк №1» К.Штокхаузена. – А ведь если сюда простой До-мажорный аккорд добавить, то произведению этому, пожалуй, и конец придёт. Вот ведь история!
А подумать только, от простого До-мажора!

Лигети и Караян.

Как-то великий венгерский композитор Д.Лигети принёс великому немецкому дирижёру Г.Караяну свои «Атмосферы», дабы тот посмотрел и взялся исполнять. Как только композитор передал свою партитуру в руки дирижёру, тот неожиданно побелел от бешенства и со всего маху ударил композитора его партитурой по башке. Лигети, не ожидая такого быстрого нападения, схватился руками за голову и с хрипом повалился на пол, а Герберт фон Караян сел на него верхом, свернул партитуру трубкой и так обработал ею Дьёрди Лигети, что тот, совершенно искалеченный, только на восьмые сутки очнулся в реанимации.
Выписавшись из больницы, Дьёрди Лигети в последующем всегда избегал слушать по радио и смотреть по ТВ прогноз погоды, ибо каждый раз после словосочетания «атмосферное давление» с композитором обыкновенно случался припадок: он вскакивал с места и, рвя на себе волосы, начинал метаться по комнате с истерическим криком: «Мама!»


Венские композиторы.
(памяти одного венского психиатра посвящается)
Венские композиторы стояли в кустах венского парка с расстёгнутыми портфелями и мерялись длинной своих симфонических опусов. Каждый по очереди показывал то, чем его одарили музы.
После того, как показался Малер ребята молча попрятали свои партитурки, застегнули портфели и разошлись по домам с глубоким комплексом неполноценности.

Ой, супер , ребята! Каталась со смеху. Жора Лигети, Фрейд, Малер с раз плюнуть и т.д. - очень классно, правда.

5.Лигети и метрономы.

Лигети любил коллекционировать метрономы.Насобирал их больше сотни.
Иногда он любил все метрономы запускать одновременно,и дирижировать ими...Бывало,входит в раж,стоит,весь красный,руками машет,метрономы бьют невпопад!..Вот умора-то!...Хоть святых выноси!

Оннегер.
-- Стоп машина! – воскликнул Артюр Оннегер, ставя в конце последнего такта «Пасифик237» двойную тактовую черту.

Штокхаузен
Великий немецкий композитор К.Штокхаузен очень хотел сочинять произведения в технике репетитивного минимализма (как С.Райх или Т.Райли). Но не умел. Бывало сидит, пишет свою оперу «Лихт», а сам думает: «Трям-трям-трям-трям-трям-трям-трям-трям…»

Какой-то чернушный экспрессионизм накатил вчера:

Брамс
Ыыыыы! – завопил взъерошенный, раскрасневшийся и весь вспотевший от напряжения Й.Брамс, склонённый над листом партитурной бумаги в своёй слабо освещённой, смрадной неприбранной комнатушке!
С минуту что-то пописав своей дрожащей непослушной рукой в партитуре, он в изнеможении откинулся на спинку стула и, тяжело дыша, сидел некоторое время в расхлябанной позе, тупо смотря в одну точку на полу.
-- Ммммм! – с душераздирающим стоном, нарушавшим ночную тишину, резко подхватился композитор, и, дотянувшись до края партитуры, он успел поставить в ней несколько нотных знаков, перед тем как в полном бессилии боком свалиться со стула на грязный холодный пол, и, почти сразу же после падения, гузно перевалиться на живот.
Аххххх-хрхххх! Аххххх-хрхххх! Аххххх-хрхххх! – задыхался уткнувшийся лицом в пол и угодивший носом в щель между досками полуживой, распластавшийся в тихой агонии композитор.
Хрррхххх!!! – вдруг громко прохрипел он через четверть часа и, собрав последние силы, с потужным кряхтением осторожно поднялся на четвереньки, мелкими шажками боком придвинулся к ножке стола, а затем резким движением рук обхватил её и, прерывисто хрипя пеной, стал медленно карабкаться вверх…
Вот в таких, а иногда и ещё в более страшных муках рождался каждый его шедевр.

Мда-с... Чего уж говорить о муках современных композиторов. Констмузик, Вам решительно надо издавать сборник! В соавторстве с Форестером.

В соавторстве,говорите? в соавторстве так соавторстве.
Итак:
Констмузик:

Шостакович и Штакхаузен.

– Ишь ты, -- сказал Д.Д.Шостакович, рассматривая ноты «Клавирштюк №1» К.Штокхаузена. – А ведь если сюда простой До-мажорный аккорд добавить, то музыке этой, пожалуй, и конец придёт. Вот ведь история!
А подумать только, от простого До-мажора! ...

ФорестеР(продолжение):

-Эй ты,леший!--окликнул Шостаковича молодой композитор в желтых перчатках.
ДДШ сразу понял,что это обрашаются к нему,но продолжал рассматривать Клавирштюк.
--Не тебе,что ли,говорят?--крикнул опять молодой композитор.--Скотина!
Шостакович разорвал в клочья клавирштюк и сказал: "Ты че,срамник,орешь-то? Не нада кричать!...Хорошо?...Да?...
Молодой человек почистил перчатками брюки и вежливым голосом спросил:
--Скажите,дедушка,как тут пройти в бездну дрозда?
Шостакович уставился с плохо скрываемым презрением на молодого человека,поправил очки,почесал подбородок ,и сказал:
---Ну,нечего тут задерживаться,проходите мимо.
Но молодой человек оказался настойчивым:
---Вы меня не поняли,ведь мне нужно в бездну дрозда!
---Ладно,--сказал Шостакович---покажи студенческий билет.
---Но это ведь не киевская конса---сказал молодой композитор,заискивающе заглядывая Шостаковичу в лицо.---Меня и без билета пропустят.
--Ишь ты!--сказал Шостакович.
---Ну так пропустите,или нет?---не унимался молодой композитор.
--Ладно,идите,идите---сказал Дмитрий Дмитрич.
--Но итти-то куда? Я ведь дороги-то не знаю!
---Вам куда нужно?---строго спросил Шостакович,нахмуря брови.
Молодой человек оглянулся по сторонам,наклонился к Шостаковичу и загадочным шепотом произнес:
---В б е з д н у д р о з д а..
Шостакович наклонился вперед,подвинул правую ногу,чтоб стать потверже,и сурово спросил:
---Ты че? Ваньку валяешь?
Тут молодой человек улыбнулся,поднял руку,сделал жест,напоминающий дирижерский ауфтакт и...исчез...
запахло горелой бумагой...
---Ишь ты---сказал Шостакович,расстегнул пиджак,рубашку,почесал живот,плюнул в то место,где только-что стоял молодой композитор,и неспеша пошел восвояси,не обращая внимания на странный гул,который доносился где-то с северо-востока...
Гул постепенно усиливался,небо становилось все темнее,и внезапно появилась туча,которая все увеличивалась в размерах и неуклонно приближалась.Скоро уже стало отчетливо видно,что туча эта не что иное,как огромная стая черных дроздов,которая стремительно приближалась и начинала достигать угрожающе больших размеров.Скоро стая заняла весь небосвод,начала уплотняться,и превратилась в огромную темную массу,которая трансформировалась в спиралеподобную,но не сужающуюся,а разширяющуюся воронку,которая начала поглощать всю материю---твердую,жидкую и газоподобную.Было впечатление бесконечного падения в огромную черную бездну
Но вдруг все исчезло.Несколько мгновений еще ощущался запах жженных перьев и горелой бумаги,но испарился очень быстро.
Нигде ничего нет!
Вы спросите,мол,неужели действительно ничего нет,даже эфира,пространства пустого? И я вам отвечу---да,вообще ничего нет!
И не было никогда

Хорош рассказ, и намек достаточно прозрачный. Вот только, неужели молодой композитор такой уж грубиян?

Хармс не оставил Foresterу выбора )

А, ну тогда ясно. Надо скачать Хармса, чтоб лучше понимать замыслы и вообще. Раньше его еще не читала

о да,почитайте! это писатель,здорово встряхнувший мое мировосприятие!(и утешающий в трудные минуты жизни)

Начала читать. Вот навеяло.

Такого-то года такого-то месяца разгулялась на дворе эпидемия страшная, свиная. Вот ведь какое дело! Кому смехота, а кому и ласты склеить.
- Апчхи! – не выдержал Иван Сергеевич в маршрутке.
- Здрасьте пожалуйста! – крикнула Анна Денисовна, она рядом стояла с Иваном Сергеевичем – Ты там не очень-то! А то сам знаешь, мы тебя все тут того!
- Чихнул и буду чихать себе на здоровье. Отстаньте вы все! – сказал Иван Сергеевич.
- Ну знаете, - сказала Анна Денисовна и побагровела, потом покрылась белыми пятнами, губы посинели, и вынесли Анну Денисовну пять человек из маршрутки на свежий воздух, среди них и Иван Сергеевич.
Очнулась Анна Денисовна и подумала: "Сволочь! Нет, ну сволочь же!".

Соната(посвящается Ю.Бенте


Лигети,будучи еще совсем молодым,приехал из Трансильвании в Будапешт.Там он написал сонату для виолончели соло,в которой стремился быть очень похожим на признанного классика Золтана Кодаи.Когда Кодай увидел ноты сонаты,он довольно эмоционально воскликнул: "БОССЫОМ МЭГ О РОУКО",что в переводе с венгерского означает---"молодой человек,вы не правы"...
Лигети очень расстроился и уехал навсегда в Германию...
с тех пор прошло много лет,Лигети превратился в великого венгерского композитора,написал Венгерский рок(тот самый,который не смог написать Штокхаузен),и много других великих произведений
А потом он умер...
Но не прошло и двух часов с момента смерти Лигети,как некто Золтан Алмаши,виолончелист,начал изучать его Сонату.Добравшись до второй части,посмотрев на ноты,виолончелист Золтан Алмаши сказал:" БОССЫОМ МЭГ О РОУКО",что в переводе с венгерского означает "это все,конечно,очень красиво,но сыграть практически невозможно..."
потом он играл сонату во Львове.Сыграл из рук вон плохо.
Потом выучил напамять и сыграл в Киеве еще хуже
Вот такая вот грустная история
все

Предлагаю открыть литратурный Хармс-клуб
Кое-что из последнего...

Шуберт и Бетховен.
И как только не издевался Шуберт над глухотой Бетховена.
Бывало, встретит старика на улице, почтенно поклонится и с улыбкой на лице, скажет, глядя прямо в глаза: «ЗдорОва, старая глухая скотина!».
Бетховен не умел читать по губам и, улыбаясь, всегда кланялся Шуберту в ответ, думая, что такой интеллигентный на вид и воспитанный молодой человек наверняка является почитателем его таланта и что из уст его, вне всякого сомнения, исходят слова обожания, восхищения и преклонения перед гением.
Бедняга Бетховен так и умер, оставаясь в плену столь чудовищного заблуждения.


Булез.
Сидит Булез у себя в ИРКАМ-овской студии и думает: «Я гей, ладно. Кейдж тоже гей. Но ведь и Бриттен был гей! И Люлли, и Чайковский, и, Брамс, говорят, тоже были геями! А сколько геев повсюду вокруг! А сколько ещё родится в будущем! Господи, и когда же всё это кончится?» Тут всё и кончилось.