Концерт в філармонії був дуже і дуже!
http://www.day.kiev.ua/176451/

Як стати примою?

У столичній філармонії пройшов сольний концерт солістки Національної опери України Сусанни Чахоян
Лариса ТАРАСЕНКО, спеціально для «Дня»

Володарка яскравого і барвистого колоратурного сопрано виступила в супроводі Національного симфонічного оркестру України під орудою Володимира Сіренка. Програма включала популярні арії та маловідомі твори французької та італійської оперної класики, які рідко виконуються. Коли йдеться про колоратуру (в перекладі з італійської — прикраса), то від виконавиці очікуєш солов'їних трелей, дзюрчання струмочка й разом із тим могутніх і точних високих нот. Сусанна Чахоян, продемонструвала не лише свої вокальні достоїнства, але й витончений артистизм, i академічний концерт перетворився на вишукане шоу. Наприклад, куплети Олімпії з опери Жака Оффенбаха «Казки Гофмана» співачка виконувала в образі заводної ляльки, а каватину Розіни з «Севільського цирульника» Джоаккіно Россіні супроводили кокетливі паси мереживного віяла. Оркестр і диригент підгравали співачці. Сміливим сюрпризом прозвучав Полонез Філіни з опери Амбруаза Тома «Міньйон»: неймовірний за складністю та красою музичний фрагмент із забутої опери було виконано з віртуозністю, і він викликав шквал оплесків і лавину квітів від шанувальників співачки.

На вечорі Сусанна Чахоян проявлялася в різних іпостасях: романтичної, комічної і драматичної героїні. Коронна арія колоратурного сопрано — каватина Лючії з опери Гаетано Доніцетті «Лючія ді Ламмермур» — у виконанні співачки була забарвлена стриманим трагізмом, а завзяте Болеро Єлени з «Сицилійської вечерні» Джузеппе Верді і кокетливо-чуттєва арія Мюзети з «Богеми» Джакомо Пуччіні стали завершальною точкою концерту, що подарував відчуття свята кожному слухачеві, який забув навіть про виснажливу спеку. Після концерту відбулася ця бесіда зі співачкою.

— Мені не дуже подобається термін «перевтілення», — призналася Сусанна. — Хоча проти нього виступає режисер Роман Віктюк, який, пропонує акторові «розвтілюватися». Він має на увазі, що в кожному акторові закладені зачаткові ідеї найрізноманітніших образів (ну, як моделі поведінки), просто в потрібний момент потрібно дати їм сплисти та злити їх із запропонованим образом, і тоді він буде особливо виразним і переконливим у будь-якій іпостасі, навіть, здавалося б, абсолютно йому не властивій. Цим шляхом я йшла до образу Мюзетти в «Богемі». Спочатку, вивчивши партію, «склала» її диригентові Миколі Дядюрі. На ту пору я була студенткою п'ятого курсу та недосвідченою співачкою — ретельно виспівую всі ноти, витримую темпи, й тут Микола Володимирович зупиняє й говорить: «Усе дуже добре, але Мюзетта — це не Тетяна Ларіна...» Мені довелося скидати з себе суворість і відшукувати всередині себе навіжену кокотку...

— Партією Мюзетти ви дебютували на київській сцені. Скажіть, чим для актора є дебют?

— Звичайно, дебют — це стрес. Досі, щойно почую музичний вступ до появи моєї героїні на сцені (а у Пуччіні ще й музика, яка наростає хвилями), то всередині все підіймається до горла, і здається, що жодного звуку не буде. Але коли починаю співати і, як кажуть, процес пішов... Я вчилася в Євгенії Мірошниченко, осягаючи з нею всі премудрості вокалу та артистизму, а таємниці нашої професії розкрила мені ця велика співачка й педагог.

— У кожного актора свій шлях до професії: як це було у вас? Яку роль відіграли батьки, вчителі, чи ви проявили власну вдачу?

— Я мріяла співати плюс, мабуть, бажання і вдача стали вирішальними в досягненні поставленої мети. Величезна заслуга в тому, що я стала оперною співачкою, належить моїм батькам — татові, Валерію Єремовичу, і мамі, Галині Іванівні. Вони обидва музиканти-народники, носії двох національних культур (вірменської та української), які я вбирала з дитинства. Тато, диригент, в Одесі створив музичний колектив народних інструментів, у якому я дівчинкою виступала, виконуючи популярні пісні. Мій дебют на сцені відбувся в легендарній Одеській опері коли мені було 12 років. Я виконувала пісню «Лялька» Шаїнського. Мабуть, як співачка я народилася в той день із першим успіхом і оплесками величезної зали... За переказами нашої родини, у вечір, коли я народилася (19.15), у батька був концерт, він затримався, і можна сказати, що моя поява на світ відбулася під помахи його диригентської палички… Травень — час держіспитів. Батько біг коридором консерваторії, а його друзі питали, хто ж у нього народився? Він розгублено сказав: «Не знаю... Бачив лише дуже довгі пальці...»

— Так ось звідки прагнення ваших батьків зробити з вас піаністку?

— Я закінчила Одеську консерваторію за класом фортепіано в Людмили Гінзбург, стажувалася у Франції, отримала навіть запрошення від Дмитра Башкирова до аспірантури Мадридської королівської академії. Але бажання співати, підкріплене уроками вокалу в Галини Анатолівни Поливанової (рівнобіжно із заняттями фортепіано), виявилося сильнішим. Хоча друзі й батьки спочатку серйозно не ставилися до моєї мрії, тому для всіх стало повною несподіванкою, що відразу після держіспитів я поїхала до Києва й подала документи до столичної консерваторії на вокальне відділення. Євгенія Семенівна Мірошниченко набирала клас. Вона почула в моєму голосі колоратуру, оцінила мій музичний багаж, і мене було прийнято відразу на третій курс. Але з першого її уроку зрозуміла, що маю багато вчитися і, перш ніж співати, довелося засісти на гами, арпеджіо, розспіви — отже, наполегливо тренувати голос.

— Скажіть, а досвід піаністки знадобився у вашій подальшій роботі?

— Мабуть, мій характер, у якому упертість посідає не останнє місце, зіграв свою позитивну роль. У консерваторії я вчилася, немов одержима. Отримана раніше освіта дозволяла не відволікатися від головного предмета. А як піаніст я, можливо, дещо по-особливому сприймаю оперу, тобто цілком, від першої до останньої сцени. Завжди приходжу до театру задовго до початку вистави, гримуюся й надіваю костюм, навіть якщо мені виходити лише в другій дії, з приводу чого спочатку дивувалися костюмери. Річ у тім, що мені потрібні хвилини тиші перед виставою, щоб абстрагуватися й налаштуватися. Я уважно слухаю увертюру, спів своїх колег, а потім мобілізуюся на виступ. Партнерство на сцені — досить тонка матерія, і коли воно є, то вистава обов'язково вийде, навіть якщо хтось сьогодні не зовсім у голосі або раптом розгубився, забув мізансцену. Адже актори — живі люди...

— Сьогодні, на думку критиків, артистизм на оперній сцені стоїть десь на третьому місці (після вокалу й музичності)...

— Прийшовши вчитися вокалу до Київської консерваторії одразу на третій курс, я пропустила уроки драматичної майстерності, і тому мені довелося самотужки осягати ці премудрості. Я намагаюся уникнути умовності виконуваних мною образів і обмеженості в русі, знаходячись на сцені. Наприклад, коли йшла робота над «Ромео і Джульєттою», режисер примусив мене співати, то кружляючи і танцюючи, то стоячи спиною до зали і диригента. Мені це легко давалося, тому що я була не заштампована.... Я дуже вдячна Євгенії Семенівні Мірошниченко, яка сама була прекрасною акторкою, послідовницею школи Марії Едуардівни Донець-Тессейр, яка навчила мене образного мислення. До речі, цього ж вчила й Людмила Гінзбург, яка бачила в музиці, і особливо фортепіанній, поезію, що не відбулася. Так ось, Мірошниченко примушувала нас, студенток, акторствувати навіть виконуючи гаму. Одну й ту ж послідовність із семи нот потрібно було проспівати то любовно, то злобно, то м'яко... Так звані «розспівки з образом» нам потрібно було вигадувати самим і внутрішнім станом впливати на голос. Таке акторство дуже допомагає вокалові.

— До образів ваших героїнь ви додаєте й свої особисті риси?

— Особисте бажано тримати при собі, але кожен образ акторові потрібно ретельно продумати. У всій оперній класиці колоратурне сопрано грає закоханих героїнь трагічно. Тут важливо не романтизувати кожен образ, а намагатися зіграти земне кохання, але з урахуванням характеру героїні, часу й місця дії вистави. Наприклад, Джільда і Джульєтта — дуже різні характери. Одна майже сирота, живе в звичайному будинку з однією служанкою-простолюдинкою, коло інтересів і спілкування обмежене — дім та церква. Інша виросла серед загальної любові та розкошу. А мені потрібно намацати, передати різницю цих героїнь своїм голосом...

— Нині робота в Національній опері України у вас на першому плані, а що ще для вас важливо?

— Для кожного молодого співака важливо брати участь у конкурсах і, бажано, перемагати. Я вважаю, що вокальні змагання загартовують характер, дають шанс піднятися на сходинку вище, отримати новий ангажемент, побачити світ... Одного разу мені зателефонували з Німеччини з пропозицією заспівати в ораторії «Карміна Бурана» Карла Орфа, яку я не виконувала. На запитання, чи знаю я партію, не задумуючись, відповіла «так», але коли виявилося, що співати потрібно за два тижні, то занервувала, але відступати не подумала. Наприклад, коли Маріо Боемі запросив мене заспівати Лейлу в «Шукачах перлів» Жоржа Бізе, то чесно призналася, що не знаю, чи справлюся (часу на підготовку було замало). Але очевидно, авантюрна жилка примушує мене ставити перед собою високі цілі й обов'язково їх домагатися!

№90, четвер, 7 червня 2007

http://www.zn.ua/3000/3680/59863/
№ 26 (655) 7 — 13 июля 2007

Украшение Царицы. Певица Сусанна Чахоян: «В Европе гораздо веселее – в плане востребованности»...
Автор: Екатерина КОНСТАНТИНОВА

Некоторые музыкальные ценители называют ее «лучшим колоратурным сопрано Украины». Хотя то ли к счастью, то ли к сожалению, сама Сусанна Чахоян, одна из любимых учениц Евгении Мирошниченко, сегодня чаще выступает не в Украине, а в Татарстане. И уж совсем недавно, после киевского концерта Сусанны в Национальной филармонии, в редакции «ЗН» раздался звонок от одной из ее поклонниц: «Вы просто обязаны написать об этой певице! Такие голоса у нас на вес золота!» Если вспомнить, что слово «колоратура» переводится с итальянского как «украшение», то вокал певицы — украшение истинно золотое, самой высокой пробы.
«Даже не знаю, по каким критериям у нас оценивают исполнителя»

— Сусанна, недавно вы выступали в филармонии, прекрасные отзывы. Но все равно ведь буквально завтра улетаете за границу. Какие там у вас контракты на сегодняшний день?

— В последнее время тесно контактирую с Казанским оперным театром. Это театр антрепризы. То есть там на постоянной основе работает оркестр, хор, солисты второго и третьего плана. Но на первые партии они приглашают солистов со всего мира путем кастинга. Таким образом и я попала в их первый проект: меня пригласили исполнить партию Лейлы в опере «Искатели жемчуга» Жоржа Бизе еще четыре года назад. А после этого в рамках зарубежных гастролей Шаляпинского фестиваля была уже Памина в «Волшебной флейте» Моцарта. Представьте, у этого театра около 180 спектаклей в год за границей! При том они еще и постоянно работают у себя в Казани — такой себе европейский вариант труппы. Поэтому у них и есть возможности для расширения репертуара. Ведь когда труппа стабильна, то творческий процесс как бы стоит на месте. Здесь же сплошное многоголосие, совершенно разные и уникальные личности. Например, в этом году на 25-й юбилейный Шаляпинский фестиваль им удалось пригласить звезд первой величины — Паату Бурчуладзе, Анатолия Кочергу, Ольгу Бородину. Этих знаменитых солистов можно сосчитать по пальцам одной руки. И знаете, я счастлива, что у меня есть такая альтернатива простоям в Национальной опере.

— Простой для оперных исполнителей — это уже обыденность, неизбежность?

— Да, постоянное ожидание премьер... Но даже если и идут какие-то новые постановки, то они не предполагают мой тембр голоса. Поэтому выступить в родном театре удается, к сожалению, редко. У нас работает много составов и существует определенная очередность. До меня эта самая «очередь» доходит крайне редко.

— А почему так?

— Сама не могу понять. Некоторые, правда, намекают, что, дескать, очередь бывает только в магазине. Я уже даже не знаю, по каким критериям у нас сегодня оценивают исполнителя. Мое счастье, что все-таки постоянно выхожу на сцену — пусть и не родного оперного театра. Поэтому ситуация дома не действует на меня разрушающе, а наоборот, даже дает дополнительный стимул знакомиться с другими режиссерами, новыми партнерами. В России, например, весьма ценится колоратурное сопрано. Ведь в ту же Казань я попала совершенно случайно. Как сейчас помню: была середина февраля, я болею дома, смотрю трансляцию модерновой постановки «Свадьба Фигаро» из Казани… И буквально на следующий день звонок: «Здравствуйте, вас беспокоят из Казани, мы о вас слышали и хотим пригласить на концерт». Представьте, они даже не мыслят концерт без колоратурного сопрано! И не требуют подстраиваться под свой репертуар, а хотят, чтобы артист показал свои коронные номера, блеснул на сцене. И если ты классная Царица ночи, то под тебя сделают специальную постановку. Вообще у них намного больше лирических спектаклей, нежели драматических. Они ценят певцов, у которых есть изюминка. Казанская опера достойно себя зарекомендовала постановкой «Волшебной флейты» — билеты на все 40 спектаклей в Голландии были мгновенно раскуплены задолго до премьеры. А это показатель доверия и качества.

— Получается, что именно с этим театром вы путешествуете по миру?

— Да. «Татарстан-опера» у меня отнимает достаточно много времени, но только в хорошем смысле слова. Они с гастролями ездят по всей Европе —Голландия, Испания, Дания, Франция. Был спектакль в Страсбурге — и зал на 4000 мест был забит до отказа. А вот 24 мая я выступила в нашей филармонии с сольным концертом в сопровождении Национального симфонического оркестра Украины под управлением Владимира Сиренко. Зал был полон, это говорит об определенной степени доверия слушателя.
«Мирошниченко напоминает шедевр изобразительного искусства»

В спектакле «Искатели жемчуга»
В спектакле «Искатели жемчуга»
— А что привнесли в вашу жизнь — помимо профессионализма, конечно, — уроки Евгении Мирошниченко?

— Меня иногда спрашивают, что все-таки в моей жизни стало поворотным моментом. Могу сказать однозначно — встреча с Евгенией Семеновной. Ведь неизвестно, что бы из меня получилось, если б я в один прекрасный день не приехала к ней на прослушивание. Знаете, этот человек напоминает мне некий шедевр изобразительного искусства. Кажется, что ты на него смотришь — и сразу видишь определенные штрихи образа, которые живут в тебе самой. Но со временем хочется снова и снова возвращаться к этому произведению, только оно уже излучает другие нюансы и детали. И ты пытаешься расшифровать это уже иначе, глубже. Так шаг за шагом всегда открываешь в Мирошниченко что-то новое и неизведанное. Знаете, в процентном соотношении я даже не могу сказать, чему больше у нее научилась — то ли вокальной технике, то ли актерскому мастерству, то ли просто философии жизни, отношениям с коллегами. Недавно позвонила Евгения Семеновна и спросила: «Ты записала «Сказки венского леса»? Знаешь, очень прилично…» Для меня это была очень важная оценка. К Евгении Семеновне я пришла, к сожалению, довольно поздно. Хотя в этой жизни у меня так и получается порою, что долго вынашиваю какую-то идею, но зато уже сознательно прихожу к чему-то.

— Сегодня Евгения Мирошниченко активно борется за создание Малой оперы в столице. Как вы думаете, насколько такой театр мог бы помочь раскрываться творческим индивидуальностям?

— Я тоже болею за это дело. Хочется, чтобы идея не умерла и, наконец, воплотилась в жизнь. Это, пожалуй, одно из наиболее перспективных начинаний в культуре — во всяком случае, за последнее время. Важно, чтобы создание такого театра стало приоритетным для представителей власти. Это же перспектива на вечность! Почему в Москве девять оперных театров, а в Киеве только два?

— Но ведь и хорошими концертными залами Киев также не может похвастаться…

— Да, это еще одна проблема, уж если мы говорим о европейской столице. Киев на сегодняшний день не имеет ни одного подобного зала! Поэтому ни один достойный голос не может зазвучать без подзвучки, чтобы раскрыться во всей своей неповторимости. Дворец «Украина» — киноконцертный зал для съездов и шоу, там нет натуральной акустики. Возьмите зал «Концертгебау» в Амстердаме — это же колоссальное сооружение с потрясающей акустикой! И концерты у них проходят три раза в день, они полностью себя самоокупают.

— Мечтаете выступить на таких престижных сценах, как Большой театр, Ла Скала, Метрополитен-опера?

— Конечно! Любой солист об этом мечтает. Для меня даже не важно, где я выхожу на подмостки. Гораздо более значимо, в каком качестве и насколько это полно выражает меня как личность. А уж Киев это, Москва или Амстердам — не столь важно. Главное, чтобы не было простоев.
«В Украине только недавно узнали об Анне Нетребко»

— Современный оперный мир — для многих terra incognita… Во всяком случае, у нас он не имеет мощной медийной подпитки. Кого бы вы выделили из этого мира — хотя бы из числа тех, с кем приходилось работать?

— Безусловно, это Марко Боэми — итальянский дирижер, который пригласил меня в оперу «Искатели жемчуга». Вообще, партнеры по сцене меняются часто. Потому что Казанская опера в основном делает ставку на молодых исполнителей. Причем стоит им только выступить на сцене «Татарстан-оперы», как они сразу же «выпрыгивают» на более серьезные контракты. Например, моя партнерша Альбина Шагимуратова буквально на днях получила первую премию среди вокалистов на XIII конкурсе им. П.Чайковского. Причем разделила эту награду с украинцем Александром Цымбалюком. А вот Виталий Билый — мой партнер — в прошлом году завоевал первый приз на конкурсе Пласидо Доминго. А в Украине на сегодняшний день только-только услышали об Анне Нетребко, которую знает уже весь мир. То есть к нам это имя пришло только сейчас. Да о чем мы говорим, если у нас нет даже адекватного канала «Культура»! Вот на нынешнем Шаляпинском фестивале я была единственным представителем от Украины, мои соотечественники были лишены возможности наслаждаться уникальными голосами, представленными на этом международном конкурсе. Вообще, если честно, то в Казани я себя чувствую очень комфортно, там нет игры в одни ворота, а хорошее отношение к тебе прямо пропорционально тому, насколько ты выкладываешься на сцене.

— А какие партии в репертуаре самые любимые у вас?

— Самая-самая — Лючия в опере Доницетти «Лючия ди Ламмермур». В Нацопере — Джильда в «Риголетто» Верди, Джульетта в «Ромео и Джульетте» Гуно, Мюзетта в «Богеме» Пуччини… А вот на сцене Казани — это Памина в «Волшебной флейте» Моцарта и Лейла в «Искателях жемчуга» Бизе.

Сегодня, когда смотришь мировую постановку хорошего оперного режиссера, то нельзя понять, где хор, а где балет — есть одна мощная творческая спайка. Поэтому сейчас уже недостаточно, чтобы просто был хороший и добротный спектакль, это должно быть откровение. У нас надо воспитывать режиссерскую генерацию. И консерваторского пятигодичного образования здесь недостаточно. Режиссер — это философ. Это взгляд на вещи с высоты птичьего полета. Но в принципе, это вообще общая проблема культуры — дефицит личности в любых областях искусства.

— А почему мы никак не можем преломить тенденцию отторжения этих самых личностей — то есть молодых талантливых исполнителей и режиссеров от украинских сцен?

— Да, проблема утечки актуальна как никогда. Люди уезжают. И ближайший путь — Москва, страны Европы. Там гораздо веселее в плане востребованности. Поэтому нужно каким-то образом искать меценатов, чтобы вернуть таланты в родные пенаты.

— Что в большей степени вам присуще на сцене — строгий самоконтроль даже «внутри» образа или же полное в нем растворение?

— На сцене надо показывать как ты любишь, как ты радуешься, как ты страдаешь. И это вовсе не перевоплощение — наоборот, всегда должен присутствовать контроль. Я против того, чтобы выходить на сцену в состоянии обнаженного нерва. Нужно соединять рацио с эмоциями. Я наверняка знаю, что если ты рыдаешь на сцене, то в зале все будут равнодушны. Потому что человека, который рыдает, не жалко.

А если все чувства под контролем и артист их может выразить профессиональными средствами, то тогда в зале, вплоть до галерки, всегда будет отклик. И этот мостик индивидуальный у каждого актера. Вот моя Лючия — это сумасшествие, это 20 минут на сцене, и здесь надо передать абсолютно разные грани этого образа, но переключение может быть только с помощью очень прочного профессионализма и продуманности образа. Ведь нельзя двадцать спектаклей подряд обрывать свое сердце… Я, например, наблюдала такие случаи, когда у певицы имелся колоратурный потенциал и вовсе отсутствовали нужные для этого внутренние артистические качества и достаточный темперамент. Поэтому они и не могли справиться со своим дарованием.

Считаю, что органика и гармония во всем — это основа основ. Если ты воспринимаешь жизнь в мрачных тонах, то твоим соловьиным трелям никто верить не будет. Это где-то мировоззренческая позиция отношения к сцене, к музыке и вообще к жизни.

Из досье

Сусанна Чахоян закончила музыкальную школу имени Столярского в Одессе, затем – Одесскую консерваторию по классу фортепиано у известной пианистки Людмилы Гинзбург. Далее — Киевская консерватория по классу вокала у Евгении Мирошниченко. Еще будучи студенткой, Сусанна получила диплом на певческом конкурсе в Братиславе. А в 2000 году, уже будучи солисткой Национальной оперы, завоевала вторую премию на конкурсе в Будапеште. В 2002-м стала обладательницей почетного диплома на конкурсе в Бильбао, Испания. На сцене Нацоперы создала пять образов– Джильда («Риголетто»), Лючия («Лючия ди Ламмермур»), Джульетта («Ромео и Джульетта»), Мюзетта («Богема»), Виолетта («Травиата»).

10 ноября в филармонии она поёт концерт Глиера!

а диригує хлопець, який отримав минулого року приз НЗСОУ на конкурсі Турчака - Валєєв. там взагалі небанальна програма. ще Кікта з Софією Київською

http://www.2000.net.ua/c/61366


№5 (447) 30 января - 5 февраля 2009 г.

Сусанна Чахоян: «др. – это я»

С 7 по 20 февраля в Казани (Россия) пройдет XXVII Международный оперный фестиваль им. Ф. Шаляпина. Грандиозное действо откроется премьерой «Риголетто» Джузеппе Верди в Казанском оперном театре — «Татарстан-опере», как его часто именуют. На одну из главных ролей приглашен американец Тодд Виландер, солист нью-йоркского «Метрополитен-опера», а партию Джильды — дочери придворного шута, горбуна Риголетто, готовит украинская певица, колоратурное сопрано СУСАННА ЧАХОЯН.

Осенью прошлого года Чахоян вернулась с Международного конкурса вокалистов в Алькамо на Сицилии (Италия) со второй премией и специальным призом за лучшее исполнение музыки Верди. Награждал украинку, замечу — единственную представительницу нашей страны — известнейший дирижер Ричард Бонинг — супруг австралийской оперной примадонны Джоан Сазерленд.

Тем не менее Сусанну Чахоян — обладательницу множества наград, солистку, которую приглашают на звучные премьеры иностранные дирижеры и театры, в Национальной опере Украины услышишь в считанных спектаклях.

Голос — как деньги: либо, либо

— Сусанна, простите, я слышала, что некоторые ваши коллеги пеняют, мол, Чахоян деньги за границей зарабатывает, а не творчеством занимается...

— Не собираюсь оправдываться. Да, я зарабатываю деньги, но при этом сочетаю гонорары с творческими амбициями и возможностью учиться. Ведь артист не может стоять на месте, ему нужна «свежая кровь», новые краски. За этим еду в Казань. Возвращаясь к финансовой стороне вопроса, скажу: я не могу петь бесплатно хотя бы потому, что ко мне домой не придет сантехник и за «просто так» не отремонтирует кран.

Я давно сотрудничаю с «Татарстан-оперой», которая работает по западно-европейской схеме, то есть сочетает репертуарный театр с антрепризой, где каждый спектакль готовит новая команда, скрупулезно отобранная в результате кастинга и долгих прослушиваний. Постановщик премьерного «Риголетто» — Марко Боэми, итальянский дирижер. С ним я работала в первом проекте — опере «Искатели жемчуга» Жоржа Бизе четыре года назад, пела партию Лейлы. Мне безумно интересно сделать с итальянцем оперу в национальных традициях.

— «Татарстан-опера» регулярно гастролирует за рубежом, и на все ее спектакли билеты раскуплены задолго до начала премьер. Может, и украинским театрам — региональным или столичным — стоит позаимствовать столь удачный опыт соседей? Откуда они получают финансовую поддержку?

— Насколько я знаю, в России существует государственная программа, театр имеет грант от российского президента — «покровителя» оперы, а в пределах республики — весомую поддержку от местных властей. С другой стороны, практикуется меценатство. Кстати, на Западе крупнейшие театры содержат, грубо говоря, известные компании, к примеру, спонсоры зальцбургского музыкального фестиваля — концерны Audi, Siemens. Почему бы и нет? Мне кажется, что такой подход можно и нужно перенимать Украине.

— Возможно, именно частые разъезды, те же конкурсы, зарубежные премьеры и дают повод для пересудов здесь, в Украине?

— Я не так часто уезжаю. Максимум два раза в год. И это на фоне отсутствия работы в родном театре. Судите сами, в прошлом сезоне я не спела ни в одном спектакле. Правда, сейчас мне придется отказаться от «Бала-маскарада», потому что эта опера совершенно случайно появилась в моем репертуаре. За день до оркестровой репетиции меня просто поставили перед фактом: «Вы поете новый спектакль». Таких ситуаций в мировой практике не бывает. Это — антипрофессионально и рассчитано на то, что ты либо провалишься, либо откажешься. Оба фактора негативны. Если ты сделаешь хоть одну ошибку на первой репетиции, это будет моментально засчитано в «минус». Так что приходится пережить колоссальную нагрузку на психику, при этом делая вид, что тебе все дается необычайно легко и просто.

А вот прелесть контракта на Западе в том, что певец знает на три года вперед, что он поет, где и когда. Четкая система, а не экспромт.

— И все же вы дебютировали в «Бале-маскараде», хотя и не в день премьеры, 8 июня прошлого года.

— Все равно это считается премьерный спектакль. Для меня эта работа была чрезвычайно интересной, потому что впервые пришлось перевоплотиться в образ мальчика. Смешно сказать, но после первого же действия ко мне прибежали костюмеры со специальным жилетом, скрывающим женские прелести. Наверное, паж «с формами» выглядел на сцене несколько пикантно.

Это — шутки, а если серьезно, то с именем Верди у меня прослеживается некая гармоническая связь: специальный приз в Алькамо, дебют в «Бале-маскараде», сейчас — «Риголетто».

— Сегодня звания «народных» и «заслуженных» на эстраде дают таким исполнителям, что порой диву даешься. В классическом искусстве более жесткие рамки?

— Я ни о чем не прошу, потому ситуация с той же «заслуженной» так и повисла в воздухе. Знаете, смешно вспомнить, в декабре в Киеве был гала-концерт «Виват, Пуччини», где в афише были указаны исполнители: сначала шли народные, потом — заслуженные и др. Вот этим «др.» была я. А как-то у администратора театра один мой поклонник оставил роскошный букет с запиской: «Международной артистке Чахоян». Так что я воспринимаю отсутствие или наличие звания совершенно спокойно.

— Когда в Национальной опере проходила премьера оперы Винченцо Беллини «Норма», честно говоря, я ожидала увидеть в роли главной героини вас.

— «Норма» — не мой спектакль. Может быть, позже, лет через десять, когда рожу ребенка. Для этой партии голос должен приобрести другую окраску.

— Теплоту?

— Дело не в ней, а в гормонах, которые влияют на голос. Колоратурное сопрано долгий период сохраняет «девические краски», а с природным переходом от девичества к материнству, естественно, меняется голос. И дело не в диапазоне, а в краске. Как говорит Евгения Мирошниченко, мой консерваторский педагог, «Голос — как деньги: либо он есть, либо нет».

К «Норме» могу обратиться, но опять же это зависит от состава, в который ты попадаешь. На Западе есть такая тенденция, когда постановщики выверяют не только сочетаемость голосов, но и фактуры. Если сопрано — «деревянная» по пластике, а партнер — совершенно неподражаем в артистизме, в их отношения публика не поверит. У нас другая система. Спектакль ставится на тот универсальный состав, который существует в театре, а проблемами «идеальной пары» на сцене никто не занимается.

Работать локтями заставил Киев

— Вы закончили Одесскую консерваторию по классу фортепиано, стажировались во Франции. Дмитрий Башкиров (пианист, народный артист России) ожидал вас в аспирантуре Мадридской королевской академии, а вы оказались в Киевской консерватории, в классе народной артистки Украины, певицы Евгении Мирошниченко. Что за неисповедимые пути?

— Все в моей жизни случается не просто так. Я жила в Одессе. В школе была старательной ученицей, отличницей, училась в математическом классе. Причем родители меня никогда не контролировали. Помню, как однажды утром я тихонечко проснулась, позавтракала, сложила учебники в портфель и уже собиралась выйти из дома, как меня перехватила мама. Оказалось, было воскресенье. Так что у меня был отлаженный процесс.

А профессия нашла меня сама. На фортепиано я занималась с пяти лет, причем мне настолько все легко давалось, что, быстренько заучивая все наизусть, «гоняла шары» — было такое выражение в нашей семье. То есть бездумно играла гаммы — восходящие и нисходящие. Потом поступила в музыкальную школу Столярского, где у меня был потрясающий педагог по фортепиано — Татьяна Фомина. Именно она стояла у меня над душой и научила получать наслаждение от процесса исканий.

Уже в Одесской консерватории, когда часами сидела за роялем, высший экстаз был в том, что я нашла нужное звучание или образ, поняла заложенный композитором смысл.

На стажировку во Францию я попала в период, когда взорвался Чернобыль. ЮНЕСКО тогда стала относиться к Украине предельно внимательно и предоставила стажировки музыкантам. Помню, в Бордо тогда ехала целая группа — ансамбль солистов под управлением Богодара Которовича (худ. руководитель, дирижер ансамбля «Киевские солисты»), из Одессы я и еще один студент-альтист.

Мы жили в замке — шато, впитывали культуру, с нами занимались первоклассные профессора. Уже через месяц я стала свободно воспринимать французский язык.

В консерватории меня ценили как пианистку в области импрессионистов: Равель, Дебюсси — это мое, так же как Моцарт и Бетховен. Если проследить, то произведения французских композиторов, любовь к этому языку вылились в первую партию в «Ромео и Джульетте» (опера Шарля Гуно. —Авт.). Для колоратурного сопрано больше писали французы, тот же Жак Оффенбах, Амбруаз Тома. От Моцарта — австрийского композитора — филигранность работы, сегодня у меня действует проект «Австрия — Украина без границ».

Впервые в качестве солистки я вышла на сцену Одесского оперного театра в 12 лет, где спела «Куклу» Владимира Шаинского, помните: «На сцене я жизнью живу настоящей...»? Намного позже была Олимпия — кукла из «Сказок Гофмана» Оффенбаха.

В Одессе мне жилось раздольно, я была обласкана вниманием, меня все любили. Если нужно выступить на конкурсе или престижном концерте, вопросов не возникало: «Конечно, Чахоян».

А вот «работать» локтями меня жизнь заставила в Киеве, хотя гораздо приятней творить и направлять свою энергию в другое русло. Но научилась. Пришлось даже «отвоевывать» место у рояля на уроке у Евгении Мирошниченко, когда к ней очередь стояла из 20 учениц, а мне надо было протиснуться первой и заинтересовать.

Самое большое счастье было, когда я принесла на урок партию Лючии — сцену сумасшествия (опера Гаэтано Доницетти «Лючия ди Ламмермур»). Занятие длилось 2,5 часа вместо академических 45 минут. Это был обмен энергиями, знаете, как в фантастических фильмах показывают — луч или светящийся шар. Вот между нами было свечение, которое физически ощущалось: магия энергетики Евгении Семеновны.

Снова о тонких взаимосвязях. Петь я начала после того, как в руки попала пластинка с записью концерта для голоса с оркестром Рейнгольда Глиэра в исполнении Евгении Мирошниченко. Я подумала, что никакое фортепиано не может сравниться с голосом, который жил во мне. Так пластинка и стала стимулом.

Когда мой педагог по фортепиано в консерватории Людмила Гинзбург узнала, что я еду «петь» в Киев, был скандал. Родители скептически отнеслись к этому решению, а папа даже уехал на дачу, сказав, чтобы не морочили ему голову «песнями», все равно дочь не поступит.

— А вас приняли сразу на третий курс.

— Еще студенткой консерватории меня пригласили на спектакль «Ромео и Джульетта» в Национальную оперу. В альма-матер я не посещала оперную студию — один из предметов будущих певцов, потому что училась не с первого курса. Так что экзамен по этому курсу я сдавала дебютом в опере. На мой спектакль в полном составе пришла государственная комиссия, в итоге поставили «отлично».

— Ежегодно украинские консерватории выпускают дипломированных специалистов. Многие из них настолько хороши, что еще до получения диплома они уже приглашены в ведущие ансамбли, театры страны. Каковы перспективы у нынешних музыкантов?

— Если у молодых артистов нет дополнительных заработков, они просто бедствуют, а те, кто сильны духом, осваивают новую профессию. Мой брат Артур, великолепный гобоист, окончивший Киевскую консерваторию, сказал мне слова, потрясшие до слез: «Как мужчина я не имею права оставаться в этой профессии». И это музыкант, который впитал культуру в семье, слушал мои концерты, участвовал во всех творческих процессах, вынужден отказаться от всего этого в силу экономической ситуации. Умом понимая, что у него как у исполнителя нет финансового роста. Если эту проблему рассматривать в масштабах страны, то явно вырисовывается перспектива культурного геноцида.

— Украинцы уже слышали европейских певцов, благо солисты оперных театров приезжают в нашу страну. У меня сложилось впечатление, что во многом их актерское мастерство, сила голоса уступают нашим певцам. Не получится ли так, что, стремясь в Европу, украинцы потеряют вокальную школу, которой всегда славились?

— Недавно я разговаривала со своим украинским коллегой, который работает на постоянном контракте в Германии. Он рассказал, как в одном из оперных театров ему устроили прослушивание с оркестром — руководство желало определить, сможет ли его вокал заполнить огромный зал. Он спел и не подошел. Оказалось, его голоса слишком много, а это не вписывается в европейские рамки.

В европейских театрах, в отличие от наших, выверено все до последнего нюанса. Кажется, что за пультом сидит невидимый звукорежиссер, который контролирует, чтобы ни один инструмент в оркестре или певец в хоре не «вылезли» за рамки безупречного звучания. И акустика, к примеру, в театре «Массимо» в Палермо настолько хороша, что певец дунет, а струю воздуха «слышно» на галерке.

— На ваш взгляд, почему наши певцы, имею в виду оперных, нечасто выступают на международных фестивалях?

— Мы опять подошли к финансовому вопросу. Например, что касается конкурсов, мастер-классов, корейские студенты имеют такие внушительные стипендии и поддержку, о которых нашим остается только мечтать. Исполнитель ведь несет финансовый риск: нужно внести деньги за участие, оплатить билет, проживание. А где гарантии, что именно ты получишь премию?

— Какие нынче премии в денежном эквиваленте?

— Первая может быть от 5 до 20 тыс. евро в зависимости от конкурса.

— А вторая, как у вас?

— Сразу видно, что вы не одесситка. У нас говорят: «Не считайте чужие деньги».

— Подсчитывать не буду, но, если не секрет, куда вы тратите гонорары: покупаете ценности, вкладываете в недвижимость?

— В свою профессию. Чтобы была возможность ездить на те же прослушивания, конкурсы, не забывайте про концертные платья.

— Отмечу, что на сцене у вас всегда оригинальные наряды. Похоже, дизайнерские вещи?

— Я сотрудничаю с Сергеем Ермаковым — украинским кутюрье. Его платья всегда неповторимы, он прекрасно чувствует стиль. Кстати, это и своеобразный мой амулет. Я заметила, что если на мне платье от Ермакова, значит, концерт пройдет чудесно.

Экспромт а-ля Сусанна

— У вас армянские корни, поддерживаете отношения с диаспорой? Почему спрашиваю, в конце ноября в городе вашего детства — Одессе открылся армянский культурный центр с концертным залом. Уже опробовали его акустику?

— К сожалению, армянская диаспора в Киеве и Одессе больше сосредоточена на других проблемах, не на культурных. Но как только появятся идеи, предложения, естественно, я подключусь.

— Слышала, что вы ратуете за создание Малой оперы на Лукьяновке в ДК трамвайщиков. Это предложение в свое время озвучила еще Евгения Мирошниченко. Депутаты обещают рассмотреть вопрос на ближайшей сессии Киевсовета. Каким должен быть этот камерный театр — традиционным или альтернативным? Например, в Москве, помимо Большого, существует еще 6—7 небольших музыкальных театров, та же «Геликон-опера», которые дают такие спектакли, которые ни за что не увидишь на главной сцене страны. Безумно интересно смотреть премьеры опер, о которых читала лишь в биографии композиторов.

— Наверняка альтернативным. Есть масса спектаклей для нескольких солистов, которые не требуют хора вообще. Экспериментальные постановки или моноспектакли. Все это требует новой сцены, потому что их невозможно ставить в традиционных рамках.

— Я очень люблю монооперу Франсиса Пуленка «Голос человеческий» по пьесе Жана Кокто, которую слышала только в записи. Там на сцене всего одна актриса.

— Или те же оперы «Телефон» Менотти, «Искатели жемчуга», которую я всегда пою, там лишь четыре солиста и менее шикарные декорации.

— Получается, что в кризис на этих постановках можно существенно сэкономить?

— Понимаете, в условиях кризиса трудно создавать что-то классное. Чем мне понравился киевский проект «Кармина Бурана» (Carmina Burana — оратория Карла Орфа, сентябрь 2008 г. —Авт.) в постановке Василия Вовкуна? В нем было отличное сочетание таланта, креатива и хорошего бюджета. Когда приходишь на постановку, видно, куда пошли деньги. Я мечтаю, чтобы Украина дошла до такого уровня, когда мы сможем себе позволить спектакли, в которых сочетаются роскошь, технические средства и дорогие голоса на сцене.

— У вас ведь тоже опыт театрального менеджера имеется. В прошлом году вы дебютировали в Национальной филармонии с международной культурной программой «Австрия — Украина без границ», созданной совместно с австрийским бизнесменом Альфредом Праусом. Как поживает это проект?

— Действительно, некоторый опыт я приобрела. А продолжение следует. Спектров много: оперная музыка и культура в разных аспектах — искусство, Венские балы, высокая кухня, ювелирное искусство, даже культура винопития. К слову, австрийские вина потрясающе удивительны, жаль, что украинцы о них так мало знают.

— Они подходят к армянской кухне? Мне рассказывали, что вы чудесно готовите.

— Кулинарить обожаю. А вот насчет вина и кухни, то они не сочетаются абсолютно. Конечно, я люблю так называемый фьюжн, но не в этом случае. С гастролей всегда привожу приправы, из Италии — кучу сыров, разные виды пасты, ингредиенты для соусов. На их основе экспериментирую, никогда не пользуюсь чужими рецептами и кулинарными книгами. Открываю холодильник и смотрю, из чего можно соорудить что-нибудь оригинальнее. Когда гости спрашивают, как называется это восхитительное мясо, говорю просто: а-ля Сусанна.

— Отдыхаете тоже экспромтом?

— Новый год встретила с семьей — это святое. А отдых для меня там, где море, — я хорошо плаваю. Бывая за границей, предпочитаю на несколько дней задержаться после спектаклей, чтобы посмотреть страну с обязательными экскурсиями. Например, отпев «Кармину Бурану» в Палермо, я съездила в Рим. Правда, за пределами Европы еще не была.

— Насколько я знаю, вместе с премиями в Алькамо вы получили контракт на выступление в Пекине. Когда отправляетесь в Поднебесную?

— Пока никаких новостей нет. Это очень любопытно, но все специальные призы, что я получала до сих пор (К примеру, первая премия за «Ромео и Джульетту» в Будапеште (2000) включала спецприз — спектакль в будапештской опере), сорвались. После Вены (2004, конкурс «Бельведер») — выступление в оперном театре тоже не сложилось. Так что на такие призы не обращаю особого внимания.

— Мировой кризис сегодня затронул и большое искусство, например, апрельская премьера оперы «Отелло» в Большом театре в Москве отменена, слишком уж дорого обходятся декорации. Как переживает нестабильность Нацопера Украины?

— На конец театрального сезона планируется премьера оперы Доницетти «Любовный напиток», надеюсь, с моим участием. В пределах существующего репертуара мне не дают выйти на сцену в той партии, что я хочу. Лючию я не пела со дня юбилейного спектакля Евгении Мирошниченко, это было в 2006-м. «Риголетто» — со времен «оранжевой» революции. Очередь не доходит. То сделали вид, что забыли про меня, то якобы меня нет в стране. Хотя если я уезжаю, то пишу заявление за свой счет, даже если не участвую в постановках. Так что в начале февраля я в Татарстане, а потом здесь, в Киеве.

Людмила ДЕНИСЕНКО