про Сусанина
Как-то раз завел Иван Сусанин поляков в лес. После долгого блуждания враги притомились и стали просить Сусанина остановиться на привал. «Ну что ж, – промолвил русский герой, – отдыхайте коли надо».
Супостаты обрадовались, костер развели, харчи, в дорогу припасенные, разложили, и давай пировать, на языке своем супостатском балакать да песни орать. А про Сусанина и думать забыли. Тот обиделся, отошел в сторонку, присел на валун лесной и крепко призадумался: «Отчего не бывает полосатых собак?.. Несправедливо!». Схватил дубинку и поубивал поляков всех до единого.

ИСТИННОЕ ЛИЦО ВЕБЕРНА(посвящается Г.Дорохову)

Сейчас я расскажу Вам,какой на самом деле был композитор Веберн...
Это теперь мы знаем о нем,что он отец авангарда,что от его творчества отталкивались жёсткие сериалисты,пуантилисты всякие и прочая музыкальная нечисть
А на самом-то деле Веберн ненавидел свое творчество,очень страдал и мучился от того,что выходило из под его пера,но ничего не мог с собой поделать!..В чём же дело,спросите вы,в чем же причина страданий столь великого композитора?
А все дело в том,что Веберн был человеком чрезвычайно совестливым,благородным,интеллигентным и до мнительности самокритичным.И сочинял-то он на самом деле(сейчас я вам открою великую и страшную тайну!!) симфонии,оперы ,сонаты в духе 19-го века,он боготворил Вагнера,Брамса,Брукнера и старался быть на них похожим,но!...Напишет,бывало,он сонату для виолончели с фортепиано в трех частях,в таком романтическом ключе,вылитый Брамс,но намного лучше.Но тут же начинает сомневаться в каждой ноте,начинает думать,а не затянуто ли,а может тут сократить что-то,и давай вытирать ноту за нотой,сокращать,сокращать,аж пока не остались пресловутые Три пьесы,которые идут 2 минуты...И не понятно ведь,что к чему и зачем!...
Смотрит Веберн на то ,что получилось,страдает,плачет,рвет волосы в отчаянии,и сжег бы с удовольствием эти ноты,если бы не боялся папаши Шёнберга,авторитарного такого дядьки,который свихнулся на своих музыкальных чудачествах,и которому,как назло,опусы Веберна очень нравились.А Веберн,будучи человеком очень мягким и застенчивым,просто не мог Шенбергу перечить!...
А ведь какие талантливые были люди!!...

А у меня такая версия

Методика Шёнберга
Лето, комната венской квартиры. Направо дверь. На стене картина. На картине нарисована лошадь, а в зубах у лошади цыган. Арнольд Шёнберг сидит в креслах за кофейным столиком и курит. Рядом, за письменным столом, сидит его ученик, композитор Антон фон Веберн, погружённый в работу над своим 11-м по счёту опусом. Он спокойно и внимательно смотрит в свою «серийную таблицу», потом некоторое время неподвижно сидит, как бы в оцепенении, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, слегка запрокинув голову назад, наконец, пробудившись от вдохновенного сна, он медленно и очень аккуратно макает перо в чернильницу, неспеша склоняется над краем стола и одновременно начинает неторопливо опускать перо к белоснежно-полосатому листу партитурной бумаги. Наполненные тихой радостью глаза, чуть приподнятые брови, блаженная улыбка, – всё его сияющее в этот момент лицо в полной мере выражает предвкушение и воодушевлённый трепет от скорой сопричастности к величайшей тайне композиторского бытия – рождению нового музыкального звука. Кончик пера зависает в миллиметрах от поверхности нотной бумаги.
-- Тюк! – неожиданно громко нарушает тишину комнаты Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн вздрагивает от внезапного окрика учителя. Мысли его рассеиваются.
Кое-как оправившись от испуга и немного успокоившись, Антон фон Веберн поправляет своё пенсне, опять внимательно смотрит в «серийную таблицу», погружается в созерцание внутренним слухом нового звука своего сочинения и, обмакнув перо в чернильницу, медленно заносит руку над листом партитурной бумаги.
-- Тюк! – вновь резко выкрикивает Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн от неожиданности подскакивает на стуле.
-- Хэр учитель! Я вас прошу, не говорите этого слова «тюк», -- поправляя пенсне, сказал Антон фон Веберн.
-- Хорошо, хорошо, -- спокойно ответил Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн заносит руку с чернильным пером над нотной бумагой.
-- Тюк! – вскрикивает Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн, поправляя пенсне:
-- Хэр учитель! Вы обещали не говорить этого слова «тюк».
-- Хорошо, хорошо, Антоша! Больше не буду.
Антон фон Веберн макает перо в чернильницу и заносит руку над партитурой.
-- Тюк! – выпаливает Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн, поправляя соскочившее пенсне:
-- Это безобразие! Взрослый пожилой человек и не понимает простой человеческой просьбы!
-- Антон! Вы можете спокойно продолжать вашу работу. Я больше мешать не буду!
-- Ну я прошу вас, я очень прошу вас: дайте мне написать хотя бы этот звук.
-- Пишите, конечно, пишите.
Антон фон Веберн нервно макает перо в чернильницу и заносит дрожащую руку над листом нотной бумаги.
-- Тюк! – вскрикивает Арнольд Шёнберг.
Антон фон Веберн роняет перо прямо на партитурный лист, открывает рот, но ничего не может сказать.
Арнольд Шёнберг встает с кресел, оглядывает Антона фон Веберна с головы до ног, затем медленно подходит к письменному столу, некоторое время смотрит в партитуру ученика и говорит:
-- Молодец какой! Сегодня в самую точку попал, как и вчера. Ну что? Думаю занятие окончено. Завтра наметим следующий звук.
После этих слов Арнольд Шёнберг лениво потягивается, зевает, закладывает руки за спину и медленно начинает двигаться к выходу. Антон фон Веберн сидит неподвижно с открытым ртом и смотрит на удаляющегося учителя.

(PS немного подправил концовку, т.к. была несогласованность времён)

великолепный рассказ! хотя вот про "тюк" больше бы к минималистам подошло...этот рассказ у Хармса---типичный минимализм в литературе(написанный тогда,когда музыкального течения "минимализм еще не существовало)

Если бы рассказ был о минимализме, то было бы "тюк-тюк-тюк-тюк...."
а просто одиночные "тюк" -- это пуантилизм: вообще и Веберна в частности

konstmusic писал(а):А у меня такая версия

Методика Шёнберга

Однозначно остроумный рассказ! Вот только немного "кудрявый", как для Хармса

danuta писал(а):

konstmusic писал(а):Вот только немного "кудрявый", как для Хармса

Планирую в будущем ещё более "закучерявить"
Следующий опус будет вообще далёк от Хармса, и по масштабам т по стилистике.

правильно---нужно отходить от первоисточника и создавать свой стиль!

Праздник, а мне вот что в голову лезет:

Неожиданная попойка.
(рассказ представляет собой отрывок из "Трёх товарищей" Ремарка, пропущенный через фильтры Хармса.
Не все географические названия и фамилии соответсвуют действительности)

На фуршете, устроенном по случаю закрытия очередных дармштадских курсов, композиторы и музыканты общались друг с другом в непринуждённой дружеской обстановке. Некоторые из них стояли небольшими постоянно обновляющимися по составу компаниями и обсуждали прошедшее событие. Некоторые рассеяно и как бы бесцельно слонялись по залу, разглядывая всё и всех вокруг. Некоторые, предпочитавшие уединение, стояли с задумчивым видом, прислонившись к стенке. Короче говоря, был обычный неформальный фуршет после официального закрытия.
К одной группке, состоявшей из директора фестиваля г-на Роберта Хассе, а также композиторов Дьёрди Лигети, Дьёрди Куртага и Маурицио Кагеля, держа бокал красного сухого вина в руке, подошёл Карлхайнц Штокхаузен.
- Ну что, г-н Штокхаузен, – сказал Роберт Хассе, -- я уже включил ваши мастер-классы в программу следующих курсов? Приедете, надеюсь?
Но Карлнхайнц Штокхаузен покачал головой:
- Нет, г-н Хассе, с меня хватит. Надоело всё это.
На лице присутствующих возникло некоторое недоумение.
- И что же вы будете делать? – спросил Дьёрди Лигети, удивившийся больше всех.
- Вместо следующих дармштадских курсов поеду на фестиваль своего старого друга Альфреда Штоса. Он живёт в Бюнцлау. Возглавляет тамошнюю высшую школу музыки и организовывает ежегодный фестиваль современного музыкального искусства. Вы бывали в Бюнцлау? – обратился Штокхаузен к Куртагу.
- Нет, г-н Штокхаузен. – Но, думаю, господин Кагель знает этот город и тамошний фестиваль, правда?
- И я там не бывал, г-н Штокхаузен. – с недоумением ответил Кагель.
- Странно, -- сказал Штокхаузен. Никто не знает про Бюнцлау. А ведь мой друг Штос живёт там уже целых 15 лет. Он возглавляет там высшую школу музыки и ежегодно с 1963 года организовывает фестиваль современного музыкального искусства.
- Значит, город Бюнцлау есть. Можете не сомневаться. Раз там есть высшая школа музыки и фестиваль… -- робко заметил Хассе.
- Это конечно. Но всё-таки довольно странно, что никто не знает про Бюнцлау. – сказал Штокхаузен.
Все согласились.
- Почему же вы сами за все эти годы ни разу не съездили туда? – спросил Лигети.
Штокхаузен ухмыльнулся:
- Это целая история. Но теперь я должен поехать на фестиваль Штоса. Он их уже целых 8 провёл.
Возникла странная неловкая пауза.
- Мне кажется, что в тех краях изготовляют отличный шнапс, — сказал Кагель. — Из слив или чего-то в этом роде…
Штокхаузен замахал рукой:
- В том-то и всё дело. Мой друг, видите ли, трезвенник. Ничего не пьет. И фестивали у него абсолютно безалкогольные.
Все четверо собеседников Штокхаузена от удивления широко раскрыли рты и выкатили глаза.
- Немыслимо... – прошептал Хассе. В волнении он резко сорвался с места, быстрыми шагами подошёл к барной стойке и купил у бармена последнюю бутылку рому, одиноко стоявшую на пустынных полках – это была единственная бутылка сильно алкогольного спиртного напитка, оставшаяся в баре дармштадской гостиницы к концу курсов. Явление, впрочем, ординарное…
- Ну что ж, г-н Штокхаузен, -- сказал вернувшийся к компании Хассе, -- придется выпить на прощанье по рюмочке.
- Я готов, — сказал Штокхаузен, выбросив в ближайшую мусорницу стакан кислого сухого вина, которое он не переносил.
Хассе поставил на подоконник окна, расположенного возле выхода из зала, рюмки и наполнил их. Остальные из компании вслед за Штокхаузеном также быстро выбросили ту тару, которую они держали в своих руках и подбежали к подоконнику, потирая руки и облизываясь в предвкушении.
Все впили.
Штокхаузен выпил ром с такой быстротой, словно пропустил его через сито. Его верхняя губа резко вздрагивала, трёхдневная щетина на небритом лице подёргивалась.
- Еще одну? — спросил Хассе.
- Не откажусь. – вытирая рот рукавом, сказал Штокхаузен.
Остальные, морщась и занюхивая, кивали головами в знак одобрения.
Хассе налил всем доверху еще большие рюмки.
Выпили опять.
Пили, пока бутылка полностью не опустела.
Потом Штокхаузен простился со всеми.
- Всего доброго на новом месте, — сказал Хассе.
- Премного благодарен. – ответил Штокхаузен. -- И вам, господа, всего хорошего.
Штокхаузен в полном молчании обменялся прощальными рукопожатиями с Хассе, Лигети, Куртагом и Кагелем. Затем заложил руки за спину и шаркающей походкой медленно поплёлся к выходу. Компания в грустном безмолвии смотрела ему вслед.
Перед самым порогом Штокхаузен остановился на мгновение, обернулся и, обратившись к взглядам провожавших его друзей, многозначительно сказал:
- Но всё-таки странно… очень странно, что никто не знает про Бюнцлау, не правда ли?

(PS кое-что подправил по стилистике. Всё-таки я "како себе писака")

вот не знаю почему,а мне кажется,что это очень оптимистический рассказ
и,безусловно,заставляет задуматься

Сентиментальный рассказ о Лигети и Штокхаузене.

-- Великий, говоришь? А такое ты слыхал? – и Дьёрди Лигети, спотыкаясь о грохочущие пустые бутылки и пивные банки, подошёл к роялю, сел и стал неистово играть свой Венгерский рок. Карлнхайнц Штокхаузен, еле живой от трёхсуточной попойки со своим коллегой, в полусознательном состоянии сидел в это время в кресле. Голова его как-то неестественно свисала на грудь. В правой руке он бессильно держал недопитую бутылку пива, между пальцами левой, торчала давно погасшая сигарета. Если бы тело Штокхаузена периодически не вздрагивало от икоты, можно было бы подумать, что композитор мёртв.
-- Ну? Что? Понял? – спросил весь раскрасневшийся от напряжения Лигети, закончив играть.
-- Ннннет. – буркнул Штокхаузен, мотая обвисшей головой.
-- Да потому, что ты тупой! – крикнул Лигети, и постучал костяшками пальцев по пюпитру рояля: – Тупой!
-- Я не тупой, я великий. – пробормотал в ответ Штокхаузен.
-- Великий, говоришь? Да как можно говорить такое, после вот этой вот музыки? – и Лигети опять начал играть свой Венгерский рок. На этот раз он играл ещё более неистово и дико. Было что-то демонически жуткое в его щуплом сосредоточенном лице. Штокхаузен в это время всё так же безучастно сидел в кресле и изредка вздрагивал от икоты.
-- Ты понял? – выпалил Лигети, закончив играть.
-- Нннет. – вновь буркнул Штокхаузен.
-- Да потому, что ты тупой! – уже бешено заорал Лигети, вскочив с места. – Ты ду-ндук, ту-пи-ца! – истерически кричал Дьёрди, мечась вокруг рояля и ударяя кулаками по крышке в такт каждого слога. – Ту-пой, бе-здарь, бе-…здарь, бе…-…здарь… – С каждым новым ударом, сопровождаемым злобно произносимым слогом, голос его становился всё слабее и тише, скорость речи – всё медленнее и медленнее, движения рук – всё более расслабленными. Наконец, силы оставили его. Лицо исказилось в судорожной гримасе, подбородок задрожал. В изнеможении композитор рухнул на крышку рояля, впялив голову между бессильно лежащими руками. Его плечи задрожали. В следующее мгновение послышался приглушённо тихий протяжный вой – Лигети безудержно рыдал. Судороги плача, сопровождаемые глубокими всхлипываниями, сотрясали его худощавое хрупкое тело. Штокхаузен в это время всё так же спокойно и безучастно сидел в кресле. Через минуту Лигети поднял своё заплаканное лицо и с ненавистью вымолвил сквозь плач:
-- Н-не-нааа-вижу т-те-бя…. с-с-сво-лочь! – и, впялив голову обратно, он заплакал с удвоенной силой.
Однако уже через четверть часа его рыдания стали мало-помалу утихать. Наконец, плечи и вовсе перестали вздрагивать. Лишь изредка раздавались тихие всхлипывания, но и они вскоре исчезли. Ноги Лигети подкосились, и его расслабленное тело медленно сползло под рояль, откуда почти сразу же донёсся спокойный и умиротворённый храп.
Штокхаузен очнулся, поднял голову и осмотрелся вокруг. Комната…
Сделав нечеловеческое усилие, он поднялся с кресла, шатаясь, подошёл к холодильнику и достал бутылку ледяного пива. Отпер её об угол дверцы и сделал несколько глотков. Затем направился к креслу-качалке, стоявшему возле открытого настежь окна. По дороге включил радио и взял со столика пачку сигарет с зажигалкой. Поставив бутылку на подоконник, композитор тяжело погрузился в кресло-качалку, закурил и устремил свой взгляд за далёкий горизонт, к которому медленно склонялось заходящее над Дармштадтом солнце. Был чудесный летний тихий вечер. Из радио доносились венские вальсы. Они взвивались в теплом солнечном воздухе, словно полотнища легких светлых знамен. На подоконнике стояла бутылка холодного пива, искрившаяся росинками в лучах заката.
— Хорошо вот так посидеть, не правда ли? — спросил Штокхаузен Лигети.
Лигети крепко спал под роялем и ничего не ответил.
— Но иногда это бывает невыносимо… — сказал Штокхаузен, и из глаз его хлынули слёзы.

konstmusic писал(а):Праздник, а мне вот что в голову лезет:

Неожиданная попойка.

Если сравнивать с одноименным рассказом Храмса, то у Вас, konstmusic, все еще очень приличненько получилось

На этот рассказик меня вдохновило название одной из тем минского форума: «Что можно купит ночью в Минске» ну и, конечно, рассказы Хармса. И так

О том, что можно ночью купить в Минске.

Константин Евгеньевич (один молодой белорусский композитор) выходит под утро из минского ночного диско-клуба «N». Протерев свои запотевшие очки и надев их обратно, он смотрит на фонарный столб и видит: на столбе сидит покойный венгерский композитор Дьёрди Лигети и показывает ему кулак.
Константин Евгеньевич, сняв очки, смотрит на фонарный столб и видит, что на столбе никто не сидит.
Константин Евгеньевич, надев очки, смотрит на фонарный столб и опять видит, что на столбе сидит Дьёрди Лигети и показывает ему кулак.
Константин Евгеньевич, сняв очки, опять видит, что на столбе никто не сидит.
Константин Евгеньевич, опять надев очки, смотрит на фонарный столб и опять видит, что на столбе сидит Дьёрди Лигети и показывает ему кулак.

Константину Евгеньевичу не хочется верить в это явление. Зажмурив глаза, он мотает головой. Затем поспешно подзывает жестом такси, садится в него и срочно едет домой просыпаться.
Вот такие чудесные розовые таблетки можно купить ночью в минских диско-клубах!

потрясающе! (шо то я за Минском заскучал...)

ForesteR писал(а):(шо то я за Минском заскучал...)

Так в чём же дело? Милости просим!