кто из нас я не знаю.
зато знаю, что я ничего плохого не имел ввиду

Oleg*adm писал(а):Речь идёт о композиторе Сергее Зажитько.
Пару произведений для ознакомления могу выложить.

Ну и где же?

ИГРАЮЩИЙ МЯЧ (6.8mb)
для тромбона, ф-но, контрабаса.
ЭПИТАФИЯ МАРКИЗУ ДЕ САДУ (5.2mb)
для 2-х виолончелей.

Ссылки работают в течении недели, потом файлы с сервера будут удалены.

Спасибо

Ну от, домоніторились до главного...

http://www.24.ua/news/str162/7976/?r=7805&b=5

Чайковский и наследие
(0)18 Июля 11:54 | автор: Сергей Зажитько, украинский композитор

В 80-х годах гулял такой анекдот. Интеллигентный человек заходит в подъезд своего дома – там стоят двое, по виду рабочие, и предлагают ему выпить. Завязывается разговор. Первый представляется: «Я слесарь-сантехник». Второй: «Я столяр». Интеллигентный человек: «А я композитор». Второй: « Ну ладно, не хочешь – не говори».
Действительно, странно звучит – композитор. Нечто вроде паразита (слова чем-то даже похожи), который в глазах обывателя занимается непонятно чем. А если ты к тому же пишешь так называемую академическую музыку, в подобном обществе сойдешь за марсианина.

Недавно мне пришлось участвовать в диалоге, который можно считать продолжением вышеописанной истории, хотя люди, с которыми я говорил, по виду были представителями среднего класса. Когда в процессе разговора меня спросили, чем я занимаюсь, я так же коротко ответил: «Я композитор». «То есть?» – последовал уточняющий вопрос. «То есть пишу музыку», – ответил я. «Это как Игорь Крутой?», – спросили меня.

Тут я понял, что есть хороший повод стебануться. «Как Игорь Николаев», – ответил я. «Круто, – сказал первый. – А у тебя есть какие-то хиты, типа вот этого?» – и спел мне какие-то две строчки из современной российской попсы. «Конечно. Последний мой хит исполняет группа «Чайковский & сыновья». Слышал таких?». «Неа», – ответили собеседники. «Там двадцать человек: один поет, один бьет в тарелки, а остальные играют на скрипках». Мои собеседники посмотрели на меня подозрительно и разочарованно. «Я не понял, – произнес один, – ты что, в этих... типа в филармониях тусуешься, раз тебя на скрипках играют?».

Разговор происходил на Майдане Незалежности в апреле этого года, когда киевляне стали свидетелями превращения его из места общественного гулянья в место общественного пользования. Длинная череда биотуалетов, стоящих перед входом в консерваторию, вокруг мусор, из динамиков несется российская попса... И в самом деле, подумал я, ну не Роду же Стюарту с Полом Маккартни здесь звучать. И не нашим Софии Ротару с «Кому вниз». Не говоря уже о, страшно подумать, Чайковском и Рахманинове. У каждой музыки своя тусовка.

Да. Я слышала и видела, как весной на Майдане пела русские частушки со сцены какая-то самодеятельная народная группа из райцентра то ли крымского, то ли донецкого. Ничего плохого в этом нет, но устроители бело-голубого майдана нынешней весной НУ СОВСЕМ плохо, много хуже, чем оранжевые, понимали, ЧТО ОНИ ДЕЛАЛИ и как все должно было быть оформлено. И народ стоял такой там сумрачный, чужой и испуганно-затравленный какой-то. Совсем не так все было, как 2 года назад...
А анекдот о композиторе принадлежит Шостаковичу, это якобы быль из его жизни.

я теж пам'ятаю цей анекдот як епізод із життя Шостаковича, але то нічо.
а от ще трохи Зажитька, як вже тема така пішла...

http://www.gazetaby.com/index.php?sn_nid=1662&sn_cat=38

Сергей Зажитько: "Ничто нам не мешает заняться сексом прямо здесь!"

05.06.2006 Виктория Кулько, «Газета по-киевски»

Сергей — композитор, ответственный секретарь Киевской организации Национального совета композиторов Украины. Вопреки должности и роду занятий, никакого тебе фрака и серьезных мин: то он под роялем музыку исполняет, то уже под крышку его залез. Зажитько — большой любитель древней языческой ритуальной культуры — «за полнейшее раскрепощение». А чего еще ждать от самого сексуального композитора Украины, сочинившего такие произведения, как, скажем, «Фаллосипед» или «Плейболл». Но сначала о серьезном.

— Вам-то, наверное, видны изнутри проблемы Союза композиторов?

— Мы доим Министерство культуры, каких-то еще спонсоров, если повезет, чтобы хоть какая-то концертная жизнь у нас была. Это все происходит на стрессах, с трудностями. А Министерство культуры есть Министерство культуры, и тут все понятно…

— Мне вот непонятно… Есть такое красиво зданьице, где за плотными шторками что-то происходит. А что?

— Постоянная миграция денежных масс, но все это невидимо, за кулисами. Зашел как-то в министерство, стал себе насвистывать. Ко мне подошел один: «Ви знаєте, товаришу, у нас тут не свищать!» Я объяснил, что это отрывок из Бетховена. На что он мне сказал: «Ну, якби ви народну пісню свищали — це б ше можна було зрозуміти, а то Бетховена... Таке у нас не свищать — тут поважні люди сидять!» Все, что происходит там — меня мало волнует. Сегодня министр ушел, завтра — да здравствует новый министр. А вас так интересует тема министерства?

— Скажите тогда, как появилось первое ваше произведение с таким вот сексуальным подтекстом?

— О, вот это поинтересней! Первое подобное сочинение «родил» в 95-м году. Оно исполнялось на рояле, под ним, внутри его, сбоку, расческой по клавишам, карандашом — целый спектр таких себе необычных звучаний. Рояль был использован как ударный инструмент. Комично выглядело.

— У нас, знаете ли, привыкли: сидит чинный человек во фраке, при бабочке, со стула не встает и играет что-то красивое… А вы — под рояль…

— Это вы об академической музыке. А возьмите джаз или авангардную — там свободная подача материала. Бабочка, фрак и сросшесть со стулом — это все для классики, театр немых актеров.

— А что это за жанр, в котором вы играете?

— Это — перфоманс, иногда хэппенинг — представление, где участвует публика. В Голландии есть такое. Представьте: объявляется некое шоу, люди покупают билеты, заходят в помещение — а там пусто: ни актеров, ничего. Они стоят в недоумении, ждут, когда хоть что-то появится. Им подают графинчик, говорят: «Вы пока попейте, освежитесь». Все пьют, а напиток — синего цвета. К людям так никто и не выходит, но, в конце концов, появляется человек: «Извините, у нас накладка — наш актер заболел — мы вернем билеты». Публика недовольна, но, как оказывается, кульминация происходит дальше. Дома люди в туалете обнаруживают, что у них, извините, голубая моча. В этом-то и есть весь прикол. Это и есть хэппенинг, концептуальное искусство.

— Зачем все эти дополнительные штучки? Какого-нибудь Моцарта с Бахом люди и без того слушают увлеченно…

— Музыка — часть действа. Вот в опере никто же не говорит, мол, оставьте только актеров — там взаимодействует все вместе. Просто в ХХ веке уровень свободы в искусстве такой, что самовыражение художника уже может принимать радикальные формы. Цель авангарда — растормошить, шокировать, расширить сознание.

— Вот советский послеперестроечный человек: сознание зашоренное, есть свои сложившиеся стереотипы в искусстве. Ваше первое такое вот выступление. Были покинувшие зал?

— Публика сразу делится: на тех, кто это воспринимает с восторгом, и тех, кто наоборот. Равнодушных нет. Возмущенных было много. Меня начали гнобить в прессе. Был один музыковед, писал: «Это полный распад», «Зажитько — фурункул на теле украинской музыки». Позже он же перестроился: «Да, Зажитько — это мощь».

— А были коллеги, которые после выступления отводили в сторонку, говорили: «Ну что ты делаешь, постесняйся»?

— Говорили: «Ну, это же не музыка! Это трюкачество, не искусство». Нет, и сейчас есть часть возмущенной публики на моих концертах. Но и она все время идет. Возмутиться. Люди, которые на прошлом концерте чуть ли не плевали мне в лицо, сидят в первом ряду уже на следующем. Есть проблема музыкальной информированности людей — отсюда и узость, косность взглядов.

— Как вам живется с ярлыком самого сексуального композитора Украины?

— Да оно так и есть — сексуальной символики в моих произведениях предостаточно! Возьмите хотя бы «Черные лебеди Серафима Тигипко». Там основной инструмент — длинная трембита. В какой-то момент две девушки подходят к ней и начинают как бы поглаживать с двух сторон, темп музыки убыстряется и в конце трембита опускается. Я с этим названием, про Серафима Тигипко, как-то проснулся.

— Что ж вы просыпаетесь с такими названиями!?

— Да черт его знает! С Тигипко какая связь? Да никакой! Просто был на слуху тогда. Еще одно мое произведение «Фаллосипед» — там девушка-мим под ударники входит в состояние транса, делает руками пассы, словно обхватывает, гладит огромный фаллос. Вокруг нее ходят кругами (это и есть момент колеса) четыре человека с пылесосными шлангами. Шланги здесь — инструмент, в них дудят. Так и название сложилось — с одной стороны — фаллос, с другой — круг, колесо. Есть у меня сочинения «Здесь», «Вот так» и «Еще». Хорошо звучат, если объявлять и играть их подряд: «Здесь…вот так…еще!» Есть сочинение для баяна — «11 маленьких музыкальных перверзий для Анастасии Гнатюк». Каждая перверзия имеет свое название: «Девственность», «В степях Украины»… Заканчивается все это «Оральным этюдом». Очень сексуальная музыка, которую завершает шум баянного меха, без клавиш — когда растягиваешь меха быстро, похоже на обычное в сексуальных делах пыхтение, в самом конце — длинный такой, протяжный выдох баяна, сами знаете, после чего бывающий.

— Как Союз композиторов относится к этому вашему ряду произведений?

— В вопросе сквозит отношение к Союзу композиторов как к тому, советского периода. А это стала демократичная организация — что хочешь, то и пиши. Некоторые фестивали даже просят включить произведения вроде «Фаллосипеда» в программу — мол, публика на них и идет (стучат, Зажитько вызывают за дверь). Знаете, какой вопрос мне задали? «Вы 50 грамм будете?» А вы говорите, Союз композиторов не изменился!

— Я вот вас слушаю — вроде серьезный человек, и понять не могу, какой процент стеба в ваших произведениях?

— Да в них все вместе! Тут и стеб, и элементы театра абсурда, и философия. Мне нравится языческая, дохристианская культура со всеми этими подобными ритуалами, сексуальной символикой. Я много слушал шаманской музыки, а пение эскимосов — это потрясающе, почти Бетховен...

— Как пришла в голову идея внедрить в музыку секс? У нас ведь секса не только в стране, но и в музыке не было…

— Мне интересно эпатировать. Нравится вызывать реакцию, пусть даже возмущение. А чем эпатировать можно? Тем, на что есть табу. Секс — сфера настолько табуированная, что просто иногда смешно. Скажешь, бывало, что-то откровенное, а человек съеживается: «Как ты можешь об этом говорить?» А естественность заключается в том, что если вы мне нравитесь, а я вам, то ничто нам не мешает заняться сексом прямо здесь!

— Ой, вы меня пугаете! Лучше-ка от секса перейдем…

— Да, давайте — музыка же не только на сексе держится, есть и другие формы…

— Да, о формах. Нужна ли такая организация, как Союз композиторов: твори себе, играй — зачем вступать куда-то?

— Если человек в шоу-бизнесе, то ему этот наш Союз до лампочки — он зарабатывает и без нас. Но таких немного: Злотник, Поклад… Если завтра Союза не будет — им от этого не холодно и не жарко.

— Кому жарко тогда?

— Тем, кто занимается академической музыкой. Для них это возможность продвинуть свое творчество.

— Двести человек в Союзе. Так много талантливых или так много желающих в него попасть?

— Количество не равнозначно талантам. Да и членов, конечно, столько не нужно. Человек вступает в Союз. Потом где-то теряется, перестает заниматься своей профессией, а все еще числится членом. Много дилетантов, случайных людей…

— Если бы у вас были полностью развязаны руки и вам бы дали любую сцену, какую бы композиторскую мечту там воплотили?

— Хотел бы вдоль какой-нибудь центральной киевской улицы вроде Крещатика рассадить музыкантов на крышах. Идешь по улице, а музыка сверху падает, догоняет тебя, меняется от фасада к фасаду. Форма существования музыки в концертном зале устаревает. Когда-то была музыка на воде, ее специально писали и исполняли прямо на лодках — звук от воды хорошо отпрыгивает. Почему бы этого не вспомнить? Красиво ведь!

добавлено спустя 3 минуты:

http://www.zn.ua/3000/3680/16721/
№ 21 (190) 23 — 29 мая 1998

Сергей Зажитько. «ВОТ ТАК!»
Автор: Арина КРИЦКАЯ

«Вот так!«Разве красота в музыке не компенсируется столь часто чем-то, что позволяет нашему уху лечь в удобное кресло?»
Ч.Айвз

Творчество Сергея Зажитько в кругах музыкальной «богемы» вызывает самые противоречивые мнения, напоминающие о бурных дискуссиях, разыгравшихся в свое время вокруг представителей европейского авангарда, ныне увенчанных лаврами и признанных авторитетными классиками. Его музыка предполагает множественность и подвижность восприятия, когда, казалось бы, уже найденные определения легко превращаются в фикцию, отрицаются малейшим смещением в иной ракурс слышания или изменением музыкального контекста. Из множества возможных точек зрения остановлюсь лишь на некоторых, при этом осознавая, что могут быть верными как все, так и ни одна из них.

Включение произведений С.Зажитько в контекст музыкального авангарда 1950 - 60-х гг. (сопоставление с Кейждем, Кагелем, Штокхаузеном, Лигети и многими другими) совершенно по-другому расставляет смысловые акценты. В этом случае эксперименты С.Зажитько выглядят уже не дерзким нарушением музыкальных норм и общественного спокойствия, а закономерным продолжением многих открытий авангарда. Общее - не в заимствовании каких-либо идей или техник, а на уровне мировоззрения - определенной концепции музыки, основанной на экспериментальности (без оглядки на стереотипы), расширении пределов музыкального звука (как здесь не вспомнить о прогнозе Кейджа, что музыка будущего будет использовать все звуки, «исследуя запрещенную академизмом «немузыкальную» область звучаний»), - но уже без пафоса первооткрывателя, ажиотажа, вызванного поиском неслыханных звучаний в

50-е… «Вот так!» - музыка ритмов, возникшая из экспериментов с роялем (превращенным в ударную установку), где важна уже не грань между звуком и шумом, подчеркнутая появляющейся «Хабанерой» Кармен, деформированной звучанием струн в середине рояля, а идея развивающегося ритма. Или весь спектр разнообразных «вокальных» звучаний в «Еще!», с воспроизведением, по словам автора, в конце произведения тибетского горлового пения, - по сути, создание воображаемого словесно-музыкального языка (причем комментарий к исполнению намного превышает запись самого сочинения). Продолжением авангардных традиций оказывается и идея расширения музыкального пространства, превращение музыкального произведения в представление - перформанс, синтезирующий музыкальный и визуальный ряд. Театр, пантомима, цирк присутствуют в партиях персонажа из «Герстекера», актера («Еще!» для голоса, бича и актера), немого чтеца («Семюэлю Беккету»), исполнителя («Вот так!»).

С иронией или всерьез?

- Сергей, хотелось бы знать ваше мнение о том, что происходит сейчас в украинской музыке, в частности, в творчестве молодых композиторов. Как вы относитесь к так называемой «антимузыке» - распространенному определению нигилистической тенденции, выраженной во многих опусах молодых?

- «Антимузыка»? Честно говоря, я не понимаю, то это такое. Когда у Кейджа спросили после премьеры одного его сочинения: «Неужели вы называете этой музыкой?», он сказал: «А какая разница?» Это не нигилизм, мол, неважно что, музыка или не музыка. Как человек определяет какое-либо явление, зависит от того, насколько больше явлений его сознание способно охватить. Здесь важна открытость восприятия, которая и позволяет ему впитывать многое и видеть целое. Я уверен, что музыкальная культура целостна и обусловлена, мне чуждо абсолютизировать отдельное музыкальное направление и противопоставлять его другому, хотя сектантство в современной музыке очень распространено. Я против всякого сектантства, для меня любая форма самовыражения интересна, важно, чтобы она была личностной.

- А себя вы не противопоставляете некоторым представителям «старшего поколения и их приверженности» традиционным формам выражения?

- Я понимаю, что здесь существуют еще на поверхности некоторые ископаемые из палеозойской эры, но все-таки мне кажется, что в таком противопоставлении есть определенная доля снобизма. Человек делает то, что дано ему делать от природы. Я не могу сказать, что мне многое нравится, конечно, нет. Но сейчас я пришел к тому, что музыкальная культура может существовать и развиваться только в многообразии, как целое, а выделять частность и на нее делать ставку в эпоху, как говорят, «постмодернизма», бессмысленно.

- Многие эксцентричные опусы молодых композиторов сейчас заранее обречены на непонимание либо иронично-пренебрежительное отношение, поскольку широко распространено мнение, что существование такого рода музыки не оправдано в силу ее подражательности и вторичности по отношению к западному авангарду.

- Мне кажется, что этот взгляд в корне неверен и происходит от некоторого нашего мифологического представления об этих вещах. Когда говорят: «это было, это вторично» - можно спросить: «А чего, собственно не было? Кто делает то, чего не было?» Это выглядит так, словно перед нами некий вид спорта и вопрос только в том, кто дальше допрыгнет. Другое дело, что у нас прошли мимо этого: прыгать как можно дальше хорошо, но еще лучше иногда прыгнуть назад. Вернее, хорошо бы еще увидеть, что именно ты перепрыгнул. Если бы у нас в свое время этот процесс естественно был впрессован в общеевропейский, я думаю, такой постановки вопроса не возникло бы. «Вторично» можно говорить только в том случае, если отсутствует профессиональный навык. Если связи художественного произведения с культурой в целом многими не улавливаются - вот тогда это и выглядит так, словно кто-то пытается эпатировать. С этой точки зрения все вторично - неоклассицизм, неоромантизм. Трудно представить себе нечто, не связанное ни с чем; просто должна быть прослежена цепь причинной взаимосвязи в культуре.

- В своей статье «Ненормальность нормального» вы говорите об абсурдном видении мира. Во многих ваших произведениях («Герстекер», «Еще») вы выбрали для себя абсурдные формы музыки?

- Честно говоря, я не очень люблю это определение и не употребляю его по отношению к себе. Есть разные формы видения одной и той же реальности. Наклеили «абсурд», но абсурд по отношению к чему? Получается, должен быть какой-то стандарт и отклонения от него. Это опять-таки позиция фрагментарного видения. Я думаю, что любые стандарты относительны, а то, что называют абсурдным, - иная плоскость той же реальности, возможно, более глубокая.

- Вы однажды сказали, что «идеальное произведение» для вас - то, которое раскрепощает слушателя…

- В определенном смысле да. Восприятие публики не должно быть пассивным и идти по стандарту - проторенной дороге, которая задается автором. Иначе возникает тоннельное видение, а все, что выходит за его рамки, остается незамеченным. Важно, чтобы произведение какими-то параметрами вошло в эту узкую плоскость и ее размяло, навязало бы само себя.

- А как вы решаете для себя проблему звукового материала: считаете ли вы, что все - или относительно все - может быть омузыкаленным?

- Я бы даже сказал: не относительно, а в принципе все. Когда говорят «немузыкально», это значит, не то, что какой-то прием сам по себе немузыкальный, а то, что он неорганично вписался в материал, а это уже зависит от степени таланта. Я думаю, использовать можно все.

- Шенберг любил повторять, что художнику красота не нужна, что он творит лишь из внутренней потребности самовыражения. Для вас красота актуальна?

- Дело в том, что здесь все зависит от того, кто в чем видит красоту. В моем понимании красота не является статическим понятием в смысле определенного стандарта, которому нужно следовать. Не могу сказать, что у меня творческий процесс направлен на поиски некоей красоты (в романтическом понимании). Но в произведениях, которые я пишу, для меня есть некоторый аспект той же самой красоты, переливающейся то одной гранью, то другой, его можно видеть и так, и так: все красиво, кому что больше нравится. Для меня красота - совершенное воплощение творческого духа. То, о чем часто говорится как об отрицании красоты, - скорее отрицание некоторого ее стандарта, а не самой красоты. Конечно, есть вещи, преследующие слишком уж нигилистические цели. Но все равно, даже в футуристических опусах, скажем, Руссоло или в дадаизме кто-то не находит красоту, а я нахожу.

- Все ваши произведения отличаются друг от друга: вы сознательно избегаете цитирования самого себя?

- Для меня важно проживать в творчестве много жизней, в каждом произведении моделировать реальность заново, постонное обновляющее движение. Не должно быть трясины, статичных клише, которые муссируются из произведения в произведение. Я писал музыку и неоромантическую, и минималистскую, и серийную - проживание (или изживание?) и того, и другого было для меня интересным. Но было чувство и какого-то неудовлетворения, что не нужно на этом останавливаться, надо найти формы выражения более адекватные, присущие мне изначально…

добавлено спустя 1 минуту:

http://www.day.kiev.ua/95650/
Сергей ЗАЖИТЬКО: "Я уверен, что над всем можно смеяться»

Беседа с одним из самых оригинальных украинских композиторов

Дмитрий ДЕСЯТЕРИК, «День»

При этом в биографии Сергея Зажитько нет ничего, что бы указывало на столь рискованный путь развития. Родился в 1962 году в городе Чернигове. Практически сразу определился с будущей, музыкальной, стезей. Киевскую консерваторию закончил по классу композиции у Евгения Станковича. Созданный им в школе и продолженный в консерватории литературный клуб «Окунь» был одно время довольно заметен в столице Украины — как убежище для всяческого рода экспериментирования и островок действительно творческой, свободной атмосферы. Пожалуй, именно в терминах острова, ниши, резервации на сегодня и можно говорить о Зажитько. Ведь то, чем он занимается, то, что у нас до сих пор кажется эпатажем — в мировом искусстве давно стало влиятельным и весомым направлением. Говорить об авангарде здесь не стоит — скорее, о самостоятельности позиции, о мультикультурном «европеизме». Возможно, сегодня, чтобы убедительно существовать в искусстве, стоит как раз выходить за рамки одного жанра, одной-единственной художественной идеологии — будь то классика, авангард, постмодерн или что-либо другое. Ведь и сам Сергей в своих поисках опирается на музыку Йозефа Гайдна и средневекового трубадура Гийома де Машо, классическую поэзию Басе и потоки сознания Джеймса Джойса, этнический фольклор и сюрреалистическую живопись. Думается, цель, которую преследует Зажитько (несмотря на видимое отрицание всяких целей), стара, как сама музыка — найти универсальный язык, чтобы сообщить всему миру некую истину — вечно новую.

— Кто ты?

— В первую очередь композитор. Может, в какой-то степени — литератор, хотя не знаю, согласились бы со мной в этом профессиональные литераторы. Мне интересны не литература и музыка, а искусство вообще: одно время увлекался и живописью, и театром. Для меня синтетическое мышление ближе. Я не перестаю что-то открывать все время, не перестаю удивляться.

— Почему ты придаешь своим выступлениям такую форму — иногда просто хулиганскую?

— В нашей культуре это, может, и выглядит хулиганским, а, с другой стороны, это определенная традиция, которая идет из глубоких времен. Не только двадцатый век этим занимается. Просто в двадцатом веке эти формы наиболее полно существуют. Мне, честно говоря, не хватает музыки для того, что я хочу выразить. Хотя у меня есть чисто музыкальные вещи, но они тоже связаны с какими-то эксцентричными, нетрадиционными приемами или обусловлены особой программой.

— Что тобой движет?

— У меня нет какого-то манифеста, которым бы я обосновывал то, что я делаю. Скорее всего, это спонтанная игра. Мировоззрение у меня формировалось вне того, что навязывалось официальным образованием. Мне давно были интересны такие формы, как сюрреализм, футуризм, дадаизм. Но прежде всего, перелом произошел у меня в сознании. Я понял, что никакие теории не имеют особой власти. Поэтому я не всегда могу рационально пояснить, почему у меня в произведении присутствует тот или иной элемент. Все, что происходит вокруг, — игра, во всем, что делаем и думаем, есть определенный комизм. И чем серьезнее человек, тем смешнее он выглядит. Как Чарли Чаплин сказал, жизнь — это всего лишь комический трюк.

— Курехин в свое время мечтал на одно из своих представлений вывести стадо слонов. У тебя такое стадо слонов есть в проекте?

— Есть замыслы, связанные с масштабным действием, которые требуют крупных ресурсов, привлечения больших сил, театральных актеров и режиссеров. Мне часто приходят образы или композиции, которые можно осуществить на улице. Я сторонник того, чтобы музыка звучала не только в зале. Она может звучать везде! Это более естественно. Проблема в том, что академические музыканты не всегда готовы к этому. У нас же очень закрепощенная культура. Есть небольшая группа исполнителей, с которыми я работаю, а хочется привлечь целый театр.

— Насколько я знаю, одна твоя вещь посвящена маркизу де Саду. Что тебя в нем привлекало?

— Это во многом тот же сюрреализм, только в сфере физиологии. Де Сад строил свой мир, и, скорее всего, его искусство было сублимацией того, что он не мог реализовать в жизни. Это вылилось в творчество, которое обладало яркой силой. Ну и, кроме того, мне близко, что де Сад подверг осмеянию многие табу и запреты — это был своего рода анархизм, литературный террор. Эротика у него интересна опять же как игра ума человека, который находится вне общества.

— Если уж речь зашла о литературе, — что это был за клуб «Окунь»?

— Когда я учился в школе, мы с друзьями в определенном кругу создавали абсолютно придурковатую атмосферу вокруг себя. По-особому общались, были особые жесты и особый лексикон, на 90% я был его виновником. Из этой атмосферы — я в 6 или 7 классе начал писать поэтические вещи. И вдруг люди возле меня тоже начали писать нечто подобное. Много здесь было детского, непосредственного. Появилась группа из нескольких человек. Играли в литературную организацию, собирались по определенным дням. Это перенеслось, кстати, в консерваторию, там присоединились другие. Люди, которые за жизнь не написали ни строчки, стали вдруг сочинять и делали это очень интересно. К нам начали приходить совершенно посторонние персонажи, слушали, переписывали, мы там читали не только свое, но и вообще поэзию ХХ века, делились впечатлениями, — в общем, такое творческое горение. Наша поэзия предполагала при исполнении не только слова, но и определенные жесты, свист, даже приплясывание и музыка были ее частью.

— Почему «Окунь»?

— Это был особый ритуал. В каждом стихе должен присутствовать окунь, — хотя бы упоминаться в связи с чем-то; то ли персонаж, то ли символ — хотя никто не знает, символ чего. Я до сих пор не могу объяснить, откуда это.

— Ну, со странными названиями у тебя и сейчас все в порядке. Например, последняя твоя пьеса называется «Нестор Батюк».

— У меня раньше было сочинение «Збигнев Батюк». Потом была «Сара Батюк», а «Нестор» — это уже третья часть сериала. Опять же не знаю, с чем это связано, не могу объяснить, почему именно Батюк. Это все равно, что объяснить, почему окунь.

— Что же такое, по-твоему, абсурд?

— Мне кажется, это более глубокое, не поверхностное, видение, когда ты понимаешь, что все цели жизни, которые навязаны обществом, — очень искусственны, они перестают иметь значение, которое им придается. Когда просто есть ощущение свободной игры. Когда ничего не остается, — только смеяться. Свободный смех — это выражение абсурда самой жизни. От абсурда люди приходят в уныние — ищут выход, цель, и не находят. А на самом деле цели никакой нет. Ну какая может быть цель? Да, это бессмыслица, но в этой бессмыслице я нахожу колоссальное удовольствие, мне интересно участвовать в комедии жизни без искусственных целей и задач.

— И даже без ожидания аплодисментов?

— Если зал закидывает тебя гнилыми яблоками, это тоже хорошая реакция. Главное, чтобы эта реакция была, неважно, какая. Конечно, приятно, когда твое сочинение понравилось, но изначально оно не рассчитано на то, чтобы нравиться. В конце концов, искусство расширяет клишированное сознание, — оно показывает, что нет никаких стандартов. Я уверен, что над всем можно смеяться. Чем над большим количеством вещей ты способен смеяться, тем более ты свободен. Я где-то читал, что в Японии существует секта, которая культивирует смех. Они смеются буквально все время, без причины. Смеются даже над смертью. Если кто-то умирает из их родственников, они превращают это в смех, в маскарад. Они пририсовывают этому покойнику усы, или гримом его намазывают, и при этом покатываются со смеху. Это мне очень нравится. Смех — это и есть такая свобода.

— А в жизни с тобой часто случаются абсурдные ситуации?

— Дело в том, что они настолько окружают меня, что подчас трудно что-либо одно выделить. Все, чем мы здесь на работе в Союзе композиторов занимаемся — тот же абсурд. Кипы, горы бумаг, бумажная возня превращается в самоцель, — как в «Процессе» Кафки — нечто происходит параллельно человеку и независимо от него. Мы вообще не властны над многими вещами. Самые абсурдные ситуации можно где угодно увидеть. Заходишь, например, в церковь, там стоит какой-то проповедник, и у него уже истина, он уже сроднился с богом, при этом несет неимоверную чушь, а люди буквально внимают ему с открытым ртом, — понимаешь, что здесь — тот же абсурд, бессмыслица. Я не отделяю людей, которые слушают этого проповедника, от себя — это все происходит в едином потоке, зависит одно от другого, имеет значение точно так же, как и не имеет его.

— Насколько мне известно, ты занимаешься духовными поисками, медитациями…

— Я понимаю так: встал человек, умылся, почистил зубы — то же самое медитация. Это такая же необходимость, вполне нормальная, как сделать физзарядку. Здесь нет никакой эзотерики или выходов из тела. Это просто гигиена сознания.

— Помогает?

— В общем-то, да. Сознание можно сравнить с комнатой, и мы часто там храним очень много хлама. Сплошная мешанина из каких-то амбиций, воспоминаний, мыслей, подчас не контролируемых нами. Медитация помогает от этой шелухи избавиться. Достигаешь очень хорошего состояния, когда мыслей нет вообще. А когда нет мыслей, это очень влияет и на тело. Оно становится другим — легким, невесомым.

— Ты сразу стал композитором?

— Десятилетку закончил по классу фортепиано, но я уже изначально знал, что буду не пианистом, а сочинителем музыки. Тогда не было факультета композиции в десятилетке, поэтому я занимался, у кого придется. В армии служил в Тбилиси, работал грузчиком, плотником, экспедитором. Закончив консерваторию, устроился в издательстве «Музична Україна». Тут тоже очень много смешного было. Приходит, скажем, человек, ноты еще не до конца выучил. Но уже написал песню в ля миноре, и несет сразу в издательство. Он уверен почему-то, что ее сразу должны напечатать. Ему отказывают, и он поднимает жуткий скандал, он жалуется в министерство. В министерстве серьезно расследуют эту проблему, — почему песню с текстом про Украину издательство не печатает, оно что, занимает антиукраинскую позицию?! Тотальный абсурд. И таких моментов масса.

— Оппозиция семья — творчество тебе знакома?

— У меня жена, Людмила Юрина, тоже композитор. Дочка Марина в школу в первый класс ходит. Живем, вроде бы, нормально. Спасает то, что много общего есть. Жена не таких радикальных взглядов, но имеются общие интересы, стараемся не навязывать друг другу себя. То, что она иногда делает, мне нравится, и то, что я делаю, ей тоже интересно. Хотя, конечно, дело доходит до очень эмоциональных споров.

— Быт с музыкой легко совмещается?

— Как-то удается. Если стоит дилемма — ребенок или творчество, то, конечно, я предпочитаю пожертвовать творчеством. Очень приятно доставить радость ребенку. Вообще, неправильно разделять творчество и жизнь. К любой ситуации можно подойти творчески. Я это в армии испытал. Дошло до того, что я с удовольствием делал вещи, о которых раньше и подумать не мог. Например, разгружать цемент. Или грузить уголь. Я научился видеть в этом определенное творчество — как ты взял, скажем, лопатой этот уголь, как ты его бросил. Такой кайф!..

— Ты по жизни проходишь как весельчак, комедиант. Но у всех шутов печальная судьба.

— Вопрос не в том, что я сознательно ношу такую маску. Я просто такой, какой я есть, так живу. Правда, то, что я делаю, может показаться не совсем веселым. Можно воспринимать такие вещи по-разному, как и саму жизнь. Она для кого-то трагична, для кого-то весела. Ты ее можешь сделать по-своему. Я не очень думаю над будущим, — сколько я это буду делать, чем это все закончится, что дальше будет. Если будет глобальная катастрофа, то погибнем все, разделим одну и ту же участь, это будет не так грустно и страшно. Ну так что? Не имеет значения, что произойдет со мной завтра. Важно то, чем интересным я занимаюсь сегодня...

№240, четверг, 28 декабря 2000

в субботу,в рамках акции "Арт-вітальня Імпровіз",которая проходит в киевской организации союза,происходил авторский вечер Зажитька,он демонстрировал видеозаписи своих перформенсов и исполнений(нЕстор Батюк,Вот Так!),а также в живом исполнении прозвучали пьеса Б.Г. для гобоя соло в исполнении Богдана Галасюка,а также пьеса для вокалиста(актера) ЗаЖИТЬко в исполнении автора...
признаюсь,такого удовольствия от концерта я давно не получал! Зажитько-выдающийся мастер!...кстати,я хочу отметить именно композиторское дарование автора-потрясающее владение звуковым материалом и формой!...
кроме того,Зажитько потрясающий исполнитель своих произведений! пьеса для фоттепиано "Вот так!" в исполнении автора-суперхит нашего времени!
маленький концерт этот перевернул мое сознание-до этого я его просто глубоко уважал и от всей души смеялся на его перформансах,теперь я начинаю его чтить

його Пісні народв світу - це легенда нашого часу. але, що найприємніше, навіть твори Зажитька ну зовсім без епатажу - це дуже класно зроблена музика. афішу концерту побачила тільки тоді, коли він вже пройшов. на жаль

в субботу,в рамках акции "Арт-вітальня Імпровіз",которая проходит в киевской организации союза,происходил авторский вечер Зажитька

Очень, очень жаль, что никто этот вечер не проанонсировал

да,это была досадная оплошность....

Вот наконец-то и видео с того недоанансированого вечера Зажитько, который так феерически прошёл, что многие хотели бы увидеть это вживую.
З.Ы - очень плохой звук, но так даже интересней.

Супер! Огромное спасибо за видео! А нет ли других номеров с этого концерта в записи? Особенно интересует

ForesteR писал(а):пьеса для фоттепиано "Вот так!" в исполнении автора-суперхит нашего времени!

добавлено спустя 1 минуту:

З.Ы. Темы-близнецы объединил.

если ютьюб выдержит столько инфы то залью в ближайшее время