http://www.euxpress.de/archive/artikel_8402.html

Татьяна ФРУМКИС
«Трудности удесятеряли мою энергию»
Беседа с выдающимся дирижером, публицистом и общественным музыкальным деятелем Игорем Блажковым

Игорь Блажков - урожденный киевлянин. В Киеве он окончил консерваторию, одержал победу на Республиканском конкурсе, руководил ведущими оркестрами, там же был удостоен звания народного артиста Украины. Наряду с киевскими он выступал также с петербургскими, московскими и зарубежными оркестрами. На протяжении всей своей творческой жизни этот замечательный музыкант неизменно предлагает на суд публики полярные контрасты: с одной стороны - музыка XX в., с другой - высокая классика. С 2002 г. Игорь Блажков живет в Германии.


- Игорь Иванович, ваша творческая биография охватывает полвека. Если воспользоваться расхожими клише - «человек-легенда», «живая энциклопедия», - то это о вас. Обдумывая план нашей беседы, я, честно говоря, не знала, с чего начать. То ли с так называемого «киевского авангарда», то ли с ваших открытий в области музыки XVIII века... Ведь всё так или иначе взаимосвязано. Поэтому давайте начнем с самого начала. Когда и как вы стали дирижером?
- Музыкой я начал заниматься довольно поздно, примерно лет в 13-14. Проучившись всего год в музыкальной школе и еще пару лет в училище, я уже в 1954 г. поступил на дирижерский факультет Киевской консерватории в класс А. И. Климова. Учился хорошо, мне была назначена персональная стипендия им. Чайковского. Но так продолжалась до тех пор, пока я не увлекся современной музыкой. В консерватории активно действовало Научно-студенческое общество, в рамках которого каждый студент мог раз в год продирижировать и подготовить доклад о каком-либо произведении. В 1958 г. я выбрал «Жар-птицу» Стравинского. Но как только об этом узнало руководство, исполнение велели отменить. Дело закончилось моим исключением из консерватории. Через полгода удалось восстановиться (моя мама выходила и выпросила это в ЦК КП Украины - приняли во внимание то, что я был сыном погибшего на войне), но без стипендии, так как я уже имел большие «грехи».

- Какие еще, кроме истории с «Жар-птицей»?
- В поисках информации я очень широко расставил сети. Начал писать письма композиторам с просьбой о партитурах и музыковедам - о книгах. Первым, к кому я обратился, был И. Стравинский. Это случилось в 1959 г. Перечень моих корреспондентов постоянно рос. Все охотно откликались на мои просьбы. Особенно много пришло информации от тесно связанного со Стравинским дирижера Р. Крафта. Необычайно щедр был и музыкальный комментатор «Радио Гонолулу» К. Колман, оказавшийся большим поклонником и обладателем большой фоноколлекции русской музыки.

- Насколько я знаю, вам очень свойственна просветительская жилка. Вы вскоре стали центром и фактически инициатором того, что сегодня во всех публикациях называется «киевским авангардом».
- Это историческое определение пришло много позже, а тогда, в конце 1950-х, мой интерес к современной музыке разделяли мой друг композитор Л. Грабовский, моя первая жена, ныне покойная музыковед Г. Мокреева. Со временем в этот круг вошли композиторы В. Сильвестров, В. Годзяцкий и позже В. Загорцев. Мы регулярно собирались: слушали, обсуждали, а также практически осваивали музыку ХХ в. Особенно удачными были первые композиторские опыты Сильвестрова - «Пять пьес» и «Триада».

- Вскоре эти произведения прозвучали на Западе. Премьера «Пяти пьес» состоялась в Баден-Бадене уже в 1962 г. Как такое могло произойти в то время?
- По цепочке. В свое время я написал К. Штокхаузену. Он откликнулся, а затем он же сообщил мой адрес Ф. Прибергу. Этот известный публицист, автор книги «Музыка из СССР» (Кёльн, 1965 г. - Т. Ф.), много способствовал распространению этой музыки, в частности произведений Сильвестрова, на Западе. Еще один путь помог проложить американский композитор, пианист и дирижер Д. Шпигельман, благодаря которому советский музыкальный авангард уже в 1960-е гг. прозвучал в Нью-Йорке и других городах США.

- И это в обстановке «глухого» советского режима. Могу себе представить, что вы были «под колпаком» у властей.
- Прошло каких-нибудь десять лет со времени партийных постановлений 1948 г., и ничего не менялось. Культурные журналы и газеты были переполнены «ждановской» лексикой, которая утверждала постулаты соцреализма, а музыка Запада называлась «антинародной», «буржуазной», «формалистической». Позже я узнал, что моя переписка тщательно фиксировалась КГБ. Я сделался на многие годы «невыездным» и впервые попал за рубеж лишь в 1989 г.

- А ведь ваша судьба могла бы сложиться иначе, не положи вы голову «на плаху» новой музыки... Не сожалеете ли вы иногда о том, что не выбрали другой путь?
- Нисколько. Новые трудности лишь удесятеряли мою энергию. Впервые со мной попытались расправиться, как я уже сказал, еще в годы студенчества. Затем были погромные акции летом 1962 г.

- Что послужило непосредственной причиной?
- В декабре 1961 г. в Киеве состоялся Смотр молодых композиторов. Г. Мокреева поместила статью об этом смотре в польском музыкальном журнале Ruch muzyczny, где с энтузиазмом писала о сочинениях Сильвестрова и Грабовского. Начались «разборки», в том числе в разного рода «органах». В результате Галя была вынуждена покинуть Киев. Тогда же взялись и за героев ее статьи, и за меня. На Республиканском совещании по идеологии, состоявшемся 8 апреля 1963 г., я удостоился «званий» «пятой колонны», «внутреннего эмигранта» и был безоговорочно уволен из Государственного симфонического оркестра Украины, где успешно работал с 1958 г.

- Однако эти репрессии закончились по принципу «Не было бы счастья, да несчастье помогло»: вы переехали в Ленинград...
- ...благодаря Г. Рождественскому. Осенью 1962 г. он должен был готовить оркестр к гастролям Стравинского, но внезапно заболел и в поисках замены обратился ко мне. Как известно, успех этих гастролей был оглушительным, и, видимо, это сыграло свою роль. С осени 1963 г. я был приглашен в оркестр Ленинградской филармонии, которым руководил легендарный Е. Мравинский. По сравнению с чрезмерно консервативным Киевом в Ленинграде картина была совсем иной. И я, наряду с классикой, начал вставлять в программы современную музыку, в том числе сочинения моих соотечественников. Так, например, в 1965 г. состоялась премьера «Спектров» Сильвестрова, которая стала настоящей сенсацией: автора вызывали 12 (!) раз.

- Однако и ленинградская свобода оказалась весьма относительной. Этот хотя и короткий (всего пять лет между 1963 и 1968 гг.), но весьма плодотворной период вашей деятельности также насильственно оборвался. Почему?
- Напомню, в апреле 1968 г. в Москве состоялся идеологический Пленум ЦК КПСС по борьбе с «вражеской идеологией». В июне 1968 г. в Ленинграде было созвано заседание Коллегии Министерства культуры СССР - явно по доносу. Главной мишенью, конечно, были мои программы «авангардистской музыки» - по определению, которое фигурировало в составленных Коллегией официальных документах.

- Я знакомилась с этими документами. Особое впечатление произвела на меня «Справка Управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР о недостатках репертуара Ленинградской филармонии» от 20 июня 1968 г., где были перечислены все исполненные вами сочинения. От себя замечу, что ситуация сильно напоминала знаменитую кампанию против так называемого «вырожденческого искусства» в нацистской Германии. Ведь всё, что было названо в упомянутом документе, впоследствии составило классику ХХ в.: Ноно, Шёнберг, Веберн, Варез, Айвз, Шнитке, Волконский, Денисов, Сильвестров...
- На этом заседании меня уволили с должности дирижера Ленинградской филармонии, а протоколы растиражировали и разослали во все концертные организации и музыкальные театры страны. А это было равноценно включению моей фамилии в «черный список». Должно было пройти девять лет, чтобы Ленинградская филармония осмелилась опять приглашать меня на концерты, но уже как дирижера-гастролера из «Укрконцерта».

- Итак, вы снова вернулись в Киев, где на протяжении многих лет руководили разными оркестрами: Киевским камерным, Государственным симфоническим оркестром Украины, «Перпетуум мобиле». Последним - вплоть до переезда в 2002 г. в Германию. За все эти годы был накоплен колоссальный репертуар, записано более 40 грампластинок. Наряду с новой музыкой вы исполняли классику, в том числе музыку эпохи барокко - здесь тоже был ряд премьер, подчас мировых, которым, насколько я знаю, предшествовала огромная подготовительная, в том числе изыскательская, архивная работа.
- Последние 18 лет я занимался расшифровкой и реставрацией нотных рукописей, найденных мною в собрании аббата Сантини (рукописный отдел ГПБ им. Салтыкова Щедрина, Ленинград. - Т. Ф.), а также в нотной коллекции князей Юсуповых (там же. - Т. Ф.). Это неизвестные в России и на Украине кантатно-ораториальные сочинения Кариссими, Перголези, Дуранте, Йомелли, Рамо, Куперена и др.

- Но были и другие источники. В 2000 г., когда мы познакомились, вы приехали в Берлин для исполнения программы, с которой связана почти детективная история.
- Должно быть, речь о знаменитом Собрании рукописей, книг и нот Берлинской певческой академии...

- ...которую в 1999 г. «открыл» в Киеве немецкий баховед К. Вольф. Это была мировая сенсация! А к концу 2001 г., после сравнительно недолгих переговоров, Собрание было возвращено Германии.
- Да, но до этого оно в качестве трофея тайно, как и всё трофейное искусство, находилось сначала в Киевской консерватории, а затем в Украинском государственном архиве-музее литературы и искусства. Я на протяжении 30 лет обращался к этому собранию, исполняя никому не известную музыку. В том числе Концерт для флейты и камерного оркестра В.-Ф. Баха, который среди других произведений впервые прозвучал в Германии в упомянутой вами берлинской программе.

- Киевский музыковед Елена Зинькевич писала: «Та роль, которую Игорь Блажков сыграл и продолжает играть в украинской культуре, давно позволяет назвать его нашим выдающимся современником». А что сейчас, заслуженный отдых?
- Как сказал поэт, «покой нам только снится...». У меня много планов. Но об этом как-нибудь в другой раз.

- Игорь Иванович, сердечно благодарю вас за беседу, желаю вам здоровья и неустанного продолжения вашей многогранной деятельности, в успехах которой мы все кровно заинтересованы.

«Европа-Экспресс»
11 Февраля 2008, номер 7 (519)

http://www.day.kiev.ua/73740/

ЭМИГРАНТ Игорь Блажков

Уехал в Германию на постоянное место жительства музыкант, без которого трудно себе представить нынешнюю панораму музыкальной жизни Украины

Людмила КУЧЕРЕНКО

Народный артист Украины Игорь Блажков работал в разные годы в различных киевских музыкальных коллективах, а с 1963 по 1968 год — в симфоническом оркестре Ленинградской филармонии, возглавляемом самим Евгением Мравинским. Он был известен как дирижер, которому современные композиторы доверяли ноты с еще не высохшими чернилами, как музыкант-просветитель, неутомимый исследователь и реставратор забытых шедевров мировой музыкальной литературы. Всего на протяжении творческой де ятельности было исполнено около 700 му зыкальных произведений. Из- за неуживчивого характера, резкости в высказываниях музыкант сумел нажить немало врагов. Уволенный с должности главного дирижера и художественного руководителя Национального симфонического оркестра, вследствие сокращения этой должности (звучит комически), в последние годы Игорь Иванович не имел постоянной работы и жил, как большинство украинских пенсионеров, на 130 гривен в месяц. Камерный оркестр «Перпетуум мобиле», которым с 1983 года и до последних месяцев пребывания на родной земле руководил маэстро Блажков, собирался от случая к случаю — когда находились деньги на исполнение тех или иных программ. Но, тем не менее, за афишами этого коллектива меломаны внимательно следили и не пропускали концертов, на которых всегда можно было познакомиться с музыкой, исполняемой впервые. К тому же, вход на все музыкальные вечера, которые проводил для своих поклонников оркестр «Перпетуум мобиле», был бесплатным. Это была принципиальная позиция Игоря Блажкова. Он считал, что в нынешние времена грешно брать с обнищавшей интеллигенции, а именно она составляет большую часть посетителей классических концертов, последние гроши за «пищу духовную», когда ей этих денег не хватает на хлеб насущный.

***

Блажкова называют живой энциклопедией. Рассказы о его общении с выдающимися музыкантами можно слушать часами. В 1998 году Игорь Иванович даже проводил в Ворзеле, в Доме творчества композиторов мастер- класс, где рассказывал всем желающим о своих встречах с Шостаковичем, Стравинским и Лятошинским, о каждом — по нескольку дней подряд. Теперь черпать знания из этой «энциклопедии» будут немцы. Они и обеспечат безбедное существование музыканту, который любил свою землю, как говорится, словом и делом и вправе был рассчитывать на взаимность. А нам, его соотечественникам, остаются записи Блажкова на радио, старые пластинки, компакт-диски, записанные здесь и за рубежом. И еще — интервью разных лет.

— Во времена, называемые сейчас брежневско-сусловской стагнацией, когда наше общество еще продолжало жить за «железным занавесом», вы «откапывали» где-то неизвестные нотные партитуры старых мастеров, возвращали их к жизни, чем в определенной мере компенсировали нашу оторванность от мирового культурного процесса. Вы и сейчас продолжаете этот нелегкий благородный труд возрождения незаслуженно забытых музыкальных произведений.

— Да, я действительно отыскивал покрытые вековой пылью жемчужины западно- европейской музыки в архивах Москвы, Ленинграда, Риги, Берлина и, конечно же, Киева. Я сделал микрофильмы этих нот и понемногу стал их реставрировать, то есть переводить на современную нотацию. В старой орфографии есть много сокращений, условных обозначений. Иногда с лупой в руке часами приходилось сидеть и думать: что же автор здесь зашифровал. К тому же не везде были указаны инструменты, так как произведения были рассчитаны на исполнительские возможности оркестра той или иной церкви. И в разных городах, в разных соборах они игрались разными составами инструментов. Поэтому приходилось делать и оркестровку некоторых произведений.

— Вы были в переписке с Игорем Стравинским и даже встречались с ним, не так ли?

— Да, я встречался с ним, когда он приезжал в 1962 году в Советский Союз. Тогда я по приглашению Ленинградской филармонии провел репетиционный цикл до его приезда с тем оркестром, с которым он должен был выступать. Музыка Стравинского была запрещена в Советском Союзе, и оркестры не знали ни единой его ноты. Потом, когда он приехал, я был на всех его концертах и общался с ним. У меня сохранились совместные фотографии.

— Ваши впечатления от встреч со Стравинским. Он уже был человеком далеко не молодым.

— Он отметил восьмидесятилетие, но возраст его не ощущался. Он был исполнен энергии. Его помощник, профессиональный дирижер Роберт Крафт, выглядел более утомленным, чем сам Стравинский, который был подвижный, веселый, всегда улыбался, сочинял каламбуры. После генеральной репетиции состоялась встреча с композиторской молодежью. Выдающийся композитор рассказывал о современных техниках композиции: додекафонии, электронной и конкретной музыке — мы ничего этого не знали тогда. Потом маэстро вспоминал встречи с французскими композиторами Клодом Дебюсси и Морисом Равелем, русскими композиторами Сергеем Танеевым и Николаем Римским-Корсаковым. Эти встречи невозможно забыть; казалось, что перед тобой вечный человек.

— Результатом вашего общения со Стравинским стал цикл концертов из его произведений, который в конце 70-х начале 80-х годов стал подарком посетителям Киевской филармонии. Благословил ли вас композитор на исполнение его музыки?

— Да, конечно. Я писал ему, что хотел бы исполнить его произведения, и он прислал мне несколько партитур. Я горжусь тем, что после смерти Стравинского мне довелось дирижировать в Петербурге юбилейным концертом, посвященным столетию композитора. А перед тем был еще концерт к десятилетию его смерти, где я продирижировал премьеру «Реквиема» Стравинского. Он успел прислать мне ноты этого «Реквиема» с дарственной надписью.

— Расскажите, пожалуйста, о встречах с еще одним гигантом XX столетия Дмитрием Шостаковичем.

— С Шостаковичем я познакомился в Москве. В Колонном зале Дома профсоюзов или, как он там называется, я дирижировал московской премьерой произведения киевского композитора Леонида Грабовского «Симфонические фрески». Шостакович пришел на премьеру. Он, вообще, очень пристально следил за развитием молодых композиторов не только московских, но и из разных республик СССР. После исполнения Дмитрий Дмитриевич пришел поздравить меня. И так мы познакомились. Я тогда работал в Ленинградской филармонии и очень хотел исполнить какие-нибудь произведения Шостаковича. Но негласная монополия в этом плане принадлежала главному дирижеру оркестра Ленинградской филармонии Евгению Мравинскому. Он действительно был выдающимся исполнителем музыки Дмитрия Дмитриевича и превратил филармонию в храм Шостаковича. Поэтому я обратился к тем произведениям этого великого композитора, которые были забыты. Когда-то они исполнялись, но пресса так их раскритиковала, что больше к ним никто не обращался. Это Вторая и Третья симфонии. Я возобновил их исполнение, и Дмитрий Дмитриевич приезжал в Ленинград на репетиции и концерты.

— А каким был в жизни этот музыкальный гений?

— Из всех великих людей, которых я встречал или читал о них, я не знаю такого человека на Земле, как он. Его самого неоднократно травили, увольняли с работы и оставляли без куска хлеба его и его семью. И при всем этом он никогда не был равнодушен к бедам других людей. Причем, он не только помогал всем, кто к нему обращался. Он сам узнавал, что кому- то плохо. И до тех пор хлопотал, пока не добивался своего. Согласитесь, таких людей не много у нас, а он был такой, поэтому и музыка его человечная.

— У вас теплые отношения с праправнуком декабриста Сергея Волконского композитором Андреем Волконским, который живет теперь во Франции, в Провансе. А когда-то он жил в Москве, был руководителем ансамбля старинной музыки «Мадригал», который часто приезжал в Киев. Наверное, вас объединила любовь к старинной музыке?

— Не только это, но и любовь к современной музыке также. Как-то в Ленинграде на одном из концертов ко мне подошел Волконский, который приехал дать вечер клавесинной музыки, и запросто представился. Я послушал его собственную музыку и влюбился в нее. Так мы сблизились. Я стал пропагандировать его музыку. Именно в Ленинграде я дирижировал премьерой его произведения «Жалобы Щозы». Щоза — это дагестанская народная поэтесса. Когда он уехал за границу, я от него долгое время не имел известий. А потом он узнал мой номер телефона и позвонил мне. Мы с тех пор переписываемся и перезваниваемся. Последний звонок от него был совсем недавно. Он был тронут, что в Украине на Украинском радио отметили передачей его 65-летие. А я посвятил ему один из концертов старинной музыки в Александровском костеле. И написал на программке текст, посвященный ему. Кроме того, о нем появились две статьи в киевских газетах. Кроме того, радиостанция «Континент» посвятила ему две двухчасовые программы. Одна была посвящена Волконскому — композитору, а другая — Волконскому — руководителю ансамбля «Мадригал». Я это все переписал и отослал ему во Францию. Он был так растроган, что плакал в телефонную трубку.
№190, пятница, 18 октября 2002

Добавлено спустя 2 минуты 16 секунд:

http://kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=268780

Игорь Блажков: все объелись авангардом

Главным событием фестиваля "Петербургская музыкальная весна" стало возвращение на петербургскую сцену легендарного дирижера Игоря Блажкова. Апостол новой музыки в Ленинграде 1960-х, он играл Шенберга, Вареза, Денисова и прочих "формалистов и декадентов", переписывался со Стравинским и Юдиной и возродил к жизни Вторую и Третью симфонии Шостаковича. Не меньше Блажков прославился исполнением музыки старинной. И в последние годы оказался главным оппонентом крупнейшего баховеда Кристофа Вольфа (Christoph Wolff) в сенсационном деле о коллекции баховских рукописей. Игорь Блажков руководит камерным оркестром в Киеве, много гастролирует за рубежом, записал более сорока дисков. Интервью у ИГОРЯ БЛАЖКОВА взяла корреспондент Ъ ОЛЬГА Ъ-МАНУЛКИНА.

— Почему вас так долго не было видно в петербургской филармонии?
— В 1968 году меня уволили из Ленфилармонии. Был донос первому заму Фурцевой Кухарскому: в Ленинграде исполняют всяких авангардистов. Министерство культуры прислало комиссию. Просмотрели программы, выписали все подозрительное вместе с именем дирижера. Получилось: Блажков, Блажков, Блажков — и чуть-чуть Рождественского. Следующий мой концерт запретили, собрали коллегию министерства, вызвали директора и худрука филармонии и устроили разнос. Было предложение лишить меня права выступать на концертной эстраде, но ограничились рекомендацией меня уволить. Материалы коллегии разослали во все концертные организации СССР — это означало волчий билет. Нашелся только один человек — директор Укрконцерта Кулаков: он меня буквально "внедрил" в Киевский камерный оркестр и прятал от нашего министерства. В 1977-м благодаря Мравинскому мои контакты с Ленинградской филармонией возобновились, и до 1988 года я выступал здесь регулярно.
— А с 1988-го вас больше не приглашали?
— Нет, и точно известно почему. Когда после Мравинского в филармонию пришел Темирканов, он вычеркнул все концерты дирижеров Блажкова, Рождественского и Светланова. С тех пор я не бывал в Петербурге.
— Для поколения 1960-х ваши программы были университетами современной музыки. Как пропагандировать ее сегодня, когда интерес к запретному плоду сменился отторжением?
— Все объелись авангардом, причем отнюдь не первоклассными сочинениями. По сути дела ведь было не течение, а целая эпидемия авангардизма: перегнули палку, потеряли чувство меры. И отбили охоту, у меня тоже. За вторую половину века написано такое несметное количество музыки, что даже музыканту, не то что простому слушателю, трудно разобраться, что из этого истинно. Нужен тщательный отбор.
— Вы выступили с опровержением сенсационной находки Кристофа Вольфа — коллекции баховских рукописей и старопечатных изданий из собрания Певческой академии в Берлине, попавшей в Киев во время войны. Вы многие годы изучаете и исполняете эти сочинения. Какова ваша позиция в вопросе о судьбе коллекции?
— Вольф через агентство Reuters оповестил весь мир о том, что он первым нашел коллекцию, что это архив забытый, закрытый, якобы строго охранявшийся КГБ. А я рассказывал о коллекции во всех украинских газетах и постоянно играл эти вещи. Меня возмутили переговоры Вольфа с нашими чиновниками о том, чтобы снять микрофильмы и получить право первых изданий, исполнений и т. д. Чиновники тут же ощутили зуд к деньгам (председатель архивов — бывший многолетний директор партийного архива ЦК компартии Украины). Мне удалось эти переговоры затормозить. Я считаю, что сначала Украина должна использовать эти материалы. И что если их возвращать, то истинным хозяевам, то есть Германии, а не Америке, где сейчас работает Вольф. Когда Кучма был в Германии, он неожиданно пообещал Шредеру, что Украина вернет коллекцию. До этого шли переговоры об условиях передачи: взамен вернуть захваченное во время оккупации (8-10 тысяч памятников искусства). Вопрос реституции непростой. Чтобы президент мог возвратить коллекцию, должно быть решение Верховного совета. Позиции президента там шаткие, а если он это сделает без решения Верховного совета, то будет просто судебное дело.

Добавлено спустя 1 минуту 16 секунд:

http://cn.com.ua/N182/culture/anniversa ... rsary.html

ИДИТЕ НА БЛАЖКОВА
Игорь Лапинский

Известный украинский дирижер встречает 65-летие в прекрасной творческой форме.

Сорок лет назад Игорь Стравинский прислал в Киев партитуру своей Кантаты для альта и тенора соло, чтеца, хора и оркестра «Проповедь, притча и молитва». Адресатом бандероли значился молодой дирижер Игорь Блажков. Много лет он пытался поставить это произведение (нет-нет, не в Киеве, а в Ленинграде!), но старания эти, увы, ничем не увенчались: советская власть, как известно, не питала особой любви к Новозаветным текстам. Гениальная Кантата прозвучала лишь 26 мая 2001 года в переполненном зале Санкт-Петербургской филармонии — одно из более четырехсот произведений, впервые представленных под управлением киевского маэстро Игоря Ивановича Блажкова.

Историю современной украинской музыки невозможно представить себе без этого человека. Десятки лет он активно пропагандирует не только творения отечественных авторов, но и поднимает, что называется, из праха забвения шедевры мирового искусства. И все же имя Блажкова ассоциируется, прежде всего, с музыкой новаторской, радикальной. «Мое знакомство с «музыкой модерна» началось еще в студенческие годы, — вспоминает дирижер. — Я поступил в консерваторию в 1954 году. Композиторы, которыми я тогда увлекался, — Рахманинов, Чайковский, Бетховен, Моцарт. Но, где-то на третьем курсе во мне зародился интерес к чему-то иному, к музыкальному языку, который в нашей стране был под неофициальным запретом. Помню, сколько усилий я приложил, сколько справок собрал, чтобы взять в библиотеке консерватории (на один день, на одну ночь!) партитуру «Жар-птицы» Игоря Стравинского. Впечатление от этого произведения было колоссальным, и «заболел» я этой музыкой надолго. Дальнейшему образованию помог эфир. Я слушал Загребское радио, трансляции с фестивалей «Варшавская осень»... Так я впервые услышал «нововенцев»: Шенберга, Веберна, Берга.

И начал записывать эти произведения на магнитофон и знакомить с ними своих друзей: Леню Грабовского, Володю Губу, Витю Годзяцкого... Где-то в конце 1960 года знакомый скрипач привел ко мне Валентина Сильвестрова. Я дал ему прослушать «Концерт для инструментов», opus 24 Антона Веберна. Услышав его, Сильвестров весь засветился изнутри. Потому что он почувствовал не просто иную музыку — иное дыхание».

Так уж получилось, что становление Игоря Блажкова как дирижера и музыкального просветителя состоялось за пределами Украины. После окончания Киевской консерватории слишком строптивого в музыкальных пристрастиях молодого дирижера стали методично «выживать» из родного города. Блажков уехал в Ленинград и начал работать под эгидой Евгения Мравинского в местной филармонии. Готовя концертные программы, он, не питая особой любви к произведениям «битым», то есть к типичному филармоническому рациону популярной классической музыки, на протяжении нескольких лет знакомит взыскательного ленинградского слушателя с десятками шедевров мировой классики, ранее в СССР не звучавшими. Там же завязывается его сотрудничество со многими выдающимися музыкантами, в частности, с Дмитрием Шостаковичем. У молодого дирижера возникла идея представить в концертном варианте в свое время дружно охаянную критикой оперу Шостаковича «Нос». Количество отрицательных статей об этом произведении было так велико, что даже сам композитор искренне считал его своей творческой неудачей. «Стоит ли трогать эту оперу? — скептически ответил он на предложение дирижера. — Грехи молодости... Зачем их вспоминать?» Блажков, однако, настаивал и в конце концов убедил композитора. «Зарубили» же идею постановки не власти, а... бухгалтерия Ленинградской филармонии. Количество действующих лиц в опере Шостаковича столь велико, что скромный филармонический бюджет этой постановки явно не выдержал бы. Пришлось ограничиться исполнением сюиты на темы оперы. Впоследствии Шостакович попросил дирижера возродить в Ленинграде целый ряд своих ранних сочинений, особенно Вторую и Третью симфонии.

«Ленинградский период» Игоря Блажкова оказался также весьма плодотворным и для украинской музыки. Здесь впервые в России прозвучала Пятая симфония Бориса Лятошинского в первой редакции, а также «Спектры» и Вторая камерная симфония Валентина Сильвестрова и «Симфонические фрески» Леонида Грабовского.

В 1969 году Блажков вернулся в родной город и возглавил Киевский камерный оркестр, работу с которым музыкант вспоминает с особой теплотой: «Мы несколько раз объездили всю Украину. Никогда не забуду наших совместных гастролей по Донбассу с хором Иконника и особенно концерт в Кадиевке. Такого задымленного, загазованного, непригодного к жизни города я больше не встречал. И такого загадочного, как оказалось... Зал городского Дома культуры был переполнен. Пришли обыкновенные работяги, чисто и празднично одетые, привели с собою деток: девочки в бантиках, мальчики в белых рубашках... И этот зал, словно завороженный, слушал Magnificat Вивальди, слушал, боясь пошевелиться, чувствуя неповторимое единство с телом и светом этой музыки. Могу сказать, это было и есть одним из сильнейших впечатлений всей моей жизни».

Тогда, в 70—80-е годы, при встрече интеллигентные люди часто как паролем обменивались фразой: «Ты сегодня идешь на Блажкова?» К счастью, звучит она и сегодня, когда дирижер с созданным им оркестром «Перпетуум мобиле» дает концерты цикла «Музыкальные открытия» в киевском костеле Св. Александра. Когда присутствуешь в этом зале и видишь, как истово оркестр Блажкова исполняет шедевры духовной музыки, модные нынче разглагольствования о «бездуховности» искусства кажутся не просто неуместными — кощунственными. И думаешь, что сколь бы ни был труден путь подвижника, энергия, черпаемая им из неиссякаемого источника любви к музыке, безгранична. И кто усомнится в том, что «идя на Блажкова», на его очередной концерт, всегда неожиданный, всегда духотворный, ты сам не приникаешь к этому источнику?

Добавлено спустя 1 минуту 1 секунду:

http://www.duh-i-litera.kiev.ua/duh-i-l ... -10/30.htm

Ігор БЛАЖКОВ
ІСТОРІЯ МУЗИКИ, КОТРУ Я ПЕРЕЖИВ

Моє знайомство з “музикою модерну” почалося ще зі студентських літ. Я поступив у консерваторію в 1954 році. Композитори, котрими я тоді захоплювався, – це Рахманінов, Чайковський, Бетховен, Моцарт. Але приблизно на третьому курсі у мене зародився потяг до тієї музичної мови, яка в нашій країні була неофіційно заборонена. Пам’ятаю, скільки зусиль я доклав, скільки довідок зібрав, щоб одержати дозвіл і взяти у бібліотеці консерваторії (на один день, на одну ніч!) партитуру “Жар-птиці”) Ігора Стравинського. Враження від цього твору було колосальним, і “захворів” я цією музикою надовго. Подальше моє захоплення реалізовувалося за допомогою ефіру. Загребське радіо, фестивалі “Варшавської осені”… Саме із цих джерел я вперше почув “нововіденців”: Шьонберга, Веберна, Берга. І почав записувати їх на магнітофон. Щоб досягти повної чистоти запису, я виїжджав до своїх знайомих в Ірпінь, брав із собою приймач “Рига – 10” й на магнітофоні “Дніпро” все це записував. Цю музику в ефірі майже не глушили, її добре було чути. Через певний час ці записи я давав слухати своїм друзям: Льоні Грабовському, Володі Губі, Віті Годзяцькому...
Десь наприкінці 1960 року знайомий скрипаль Леонід Вогман привів до мене Валентина Сильвестрова. Я увімкнув “маг” і поставив касету останньої “Варшавської осені”. Це був “Концерт для 9-ти інструментів”, опус 24 Антона Веберна. Прослухавши цей концерт, Сильвестров увесь засвітився ізсередини. Ченез те, що відчув не просто іншу музику, – інакше дихання. Для нього це було справжнім відкриттям нової мови. Із цього дня ми й почали спілкуватися, приятелювати.
Трохи пізніше, за допомогою довідника “Who is who” знайденого в надрах ЦНБ, я розпочав листування з іноземними музикознавцями й композиторами. Вони надсилали мені партитури, книги, журнали, платівки, магнітофонні стрічки. Саме тоді, з Відня, від професора Державної академії (одного із найвідоміших композиторів-додекафоністів – Ганса Елінека, учня Шенберга та Берга) я одержав незбагненно цінний навчальний посібник – “Настанови із практичної композиції з 12 тонами”. Грабовський переклав цей посібник з німецької, і в нас спонтанно з’явився невеличкий гурток, де ми з великим зацікавленням та ентузіазмом штудіювали елінеківський посібник.
Збиралися ми на квартирі Валі Сильвестрова щоп’ятниці (до речі, у Римського-Корсакова за 60 років до згаданих тут подій відбувалися відомі музичні “середи”, в яких брав участь також молодий Ігор Стравинський ). До кожного чергового зібрання кожен із композиторів (Сильвестров, Грабовський, Губа – іноді наші п’ятниці відвідували також Дичко й Варицький – окрім композиторів в роботі гуртка брали участь – музикознавець Мокреєва, піаністка Малієнко (Найдич) та диригент, ваш покірний слуга) повинен був написати невеликий твір у дванадцятитоновій системі. Так з’явилися перші додекафонні фортепіанні п’єси Сильвестрова.
Іноді заходили приїжджі іноземці, мої знайомі з листування. Так з’явився серед нас Микола Слонімський, музикознавець й енциклопедист із США, рідний дядя петербурзького композитора. Потім з’явився на нашому обрії Володимир Усачевський, професор Колумбійського університету, спеціаліст з електронної музики. Між іншим, мою адресу дав йому Едгар Варез, з яким я листувався, партитури якого з авторськими правками зберігаються у мене й досі.
Це був дуже цікавий, надзвичайно живий період нашого творчого життя, своєрідний “штурм унд дранг”. Заборонений плід завжди солодкий, будь-які перепони завжди підвищують азарт. Було тоді і пряме, притаманне нашій молодості епатування офіційних смаків: “Ага… вам це не подобається?.. Ще й не таке почуєте!” І, як продовження цього діалогу, – якесь опудало в цивільному біля наших під’їздів…
Трохи пізніше (це було в Ленінградській філармонії) я із-під самого носа цих наглядачів “викрав” Булеза. Ось щойно він був тут і раптом – зник… як об’єкт охорони і стеження. Уявляєте собі, який у них стався переполох?
Але навіть таку, виключно естетичну фронду, влада не могла нам вибачити. Пішли-поїхали доноси, й нашому гуртку “приписали” антирадянську діяльність і “схиляння” перед буржуазним Заходом. Почалися виклики у всілякі інстанції, “проробляння”, звільнення з роботи, заборони на викладацьку діяльність. Мені ще пощастило, мене забрала Ленінградська філармонія, і я п’ять років працював у у відомому оркестрі, який очолював великий Мравинський. Моїм друзям ці роки видались набагато важчими…
Більше за всіх мені шкода Льоню Грабовського. Ходять чутки, що в Нью-Йорку живеться йому аж ніяк не солодко, що керував він там якимось церковним хором, навіть не знаю, в якій церкві – православній чи уніатській. Ми з ним дуже дружили. Під час навчання в консерваторії були в одній групі, разом слухали лекції. Я був першим виконавцем його творів: “Чотирьох українських пісень” для хору з оркестром, “Фресок” (Це було в Ленінграді, з оркестром Мравинського). У Києві тоді зробити цього не вдалося, прем’єра була знята після перших репетицій… Із часом, щоправда вже з оркестром “Преміум-мобіле” й Валентином Пивоваровим ми записали його “Українські пісні” для баса й камерного оркестру. Цей твір дуже самобутній, із модальною гармонізацією фолькльору “а ля” Барток і Кодаї. У ньому використані поетичні тексти Тараса Шевченка (“Думи мої…”, “Реве та стогне…”) і Богдана Лепкого (“Ой, видно село”).
Скориставшися тим, що у Грабовського були відсутні “біцепси й могутні щелепи”, тим, що він людина ранима й не може за себе постояти, старші й молодші його колеги просто-напросто, як то казуть, “затерли” його. Причому, одні “терли” його в консерваторії, інші – у спілці композиторів. Грабовського буквально виштовхали із цього життя, із цієї країни. І це на совісті не лише тільки “товаришів” (що спитаєш із лауреатів-гімнотворців?), до цього доклали рук, а точніше ліктів і його молодші колеги…
Із Валентином Сильвестровим у мене із самого початку склалися дуже теплі стосунки – щось подібне (сміятись не варто) до стосунків нареченого і нареченої: ми боялися ненароком зачепити один одного, сказати або зробити щось не те. Навіть у листуванні. Я був першим виконавцем багатох його творів, зокрема “Спектрів”, – першого зрілого оркестрового твору Сильвестрова, прем’єра якого відбулася в Ленінграді у 1965 році. Саме із цього твору Сильвестров починається як композитор-симфоніст, нині широго визнаний у всьому світі.
Через певний час, у тому ж Ленінграді, й так само уперше, була виконана його Друга камерна симфонія. Пізніше, уже на посаді керівника Київського камерного оркестру, я вирішив виконати його “Медитацію” для віолончелі з оркестром. На титульному листі цього твору стояло присвячення Мстиславу Ростроповичу. Чому Сильвестров згодом зняв це присвячення? Сталося це ось як.
У Ленінграді я з Ростроповичем зіграв чимало концертів, починаючи з Вівальді і Р. Штрауса й закінчуючи Тищенком та Хренніковим. У цього уславленого віолончеліста був свій “бзик”: він полюбляв “видавлювати” із композиторів віолончельні концерти для себе. Так, наприклад, в Естонії він буквально “зґвалтував” (на жаль, не без моєї участі) Арво П’ярта, і, таким чином, з’явився на світ п’яртовський віолончельний концерт “Про ет контра”. Що ж до Сильвестрова, то тут склалося не так просто. Валя жахливо не любить, коли на нього давлять з будь-якого приводу. І коли йому стало відомо, що з нього теж хочуть “видавити” віолончельний концерт, то припинив реагувати на листи й телефонні дзвінки Ростроповича, й навіть уникав розмов на цю тему. Тоді Ростропович вирішив, як кажуть, “брати його по максимуму”. Одного разу, коли Сильвестров разом із сім’єю обідав у себе вдома, на Русанівці, пролунав вхідний дзвінок. На порозі двоє – Арам Ілліч Хачатурян (для підтримки) і цей скажений віолончеліст. Із порогу, без будь-яких церемоній, Ростропович каже Валі: Слухай, чувак! Чому ти від мене ховаєшся? Чому не хочеш написати для мене концерт?” І це – привселюдно! При Хачатуряні, з котрим ми тоді навіть знайомі не були. Найскоріше зреагувала тоді дружина Сильвестрова, покійна Лариса Бондаренко ( Царство їй Небесне!) Вона видобула все, що було в хододильнику, накрила на стіл. Хачатурян вийняв із кишені пляшку коньяку, й тоді вже почалася тепліша розмова… А згодом з’явилася “Медитація” для віолончелі з оркестром.
Проте, зрештою, Ростропович її так і не зіграв. Почав розігрувати свої заокеанські варіанти, забув про умовляння й замовлення. Хіба що опуси Шнітке і далі все ще “збирав” для себе. Під час сумнозвісного ГКЧП, коли Сильвестров побачив на екрані Ростроповича, котрий перед кінокамерами обіймався з автоматом Калашникова, постаючи у граціозних позах американської суперстар, його настільки вразив увесь цей фарс, що він закреслив присвяту Ростроповичу на титульній сторінці “Медитації”. Я йому тоді сказав: “Ти майже як Бетховен, котрий зі своєї “Героїчної” симфонії зняв присвяту Бонапарту”. Він сміється: “Це не так. Я не хочу ніяких особливих демонстративних жестів. Просто не бажаю, щоб на першій сторінці мого твору друкували це прізвище”.
Минули роки, і тепер з усіх творів Валентина Сильвестрова найближчі і для мого теперішнього стану душі, – твори на слова Т.Г. Шевченка “Прощай світе” і “Заповіт” зі смиренням, милосердям і співстражданням, а це християнські чесноти.
Що ж до сучасної музики в цілому, то мені тут якось важко визначитись. Вона не вміщається в рамки всіляких пережованих “постмодернів”. Найгірше в мистецтві – коли з нього щезає живий і животворний дух. Жодні високолобі теорії його не замінять. Так, наприклад, у середовищі сучасних композиторів і нині триває “гонка озброєнь” технічних засобів музики. Одначе з якихось причин їхня зброя дуже часто дає холості залпи.
Часто говорять: “елітарна музика, елітарна музика…”
Знову ж таки, дуже умовне, ковзьке визначення. Страшенно не люблю поверхових формул, їхньої претензійності. Що означає “елітарне”. Із якої точки зору розглядати це поняття? Із точки зору сприйняття, чи, може, з надуманого фальшивого іміджу? Дійсність набагато складніша й цікавіша. Коли я керував Київським камерним оркестром, ми багато разів об’їздили всю Україну. І я ніколи не забуду наших, із хором Іконника, спільних гастролей по Донбасу, й особливо запам’ятався концерт у Кадіївці. Такого задимленого, загазованого, непридатного для життя міста я більше не бачив ніколи й ніде. І такого загадкового, як виявилось…
У міському будинку культури зал був переповнений. Прийшли звичайнісінькі робітники, чисто й святково зодягнені, привели із собою діток: дівчатка в бантиках, хлопчики в білих сорочках… І коли весь зал слухав, немов зачарований, “Magnificat” Вівальді, слухав, боячись поворухнутися, відчуваючи неповторну єдність з тілом і світлом цієї музики, можу сказати, це було і є одним із найсильніших вражень усього мого життя. А тому саме собою напрошується запитання: “А що таке еліта?” Я упевнений, якщо до людини зуміти все-таки донести щось справжнє, якось направити її, щоб вона в це повірила, не миритися з тим жахливим, немилосердним грабежем людської культури, що відбувається на наших очах, то це просто так не щезне. Саме такі слухачі і є для мене елітою, саме вони… А хто ж іще? Якщо еліта – це ті, котрі сидять у партері на концертах Башмета й під час звучання музики по сотових телефонах перегукуються між собою, тихо лаються, віддаючи розпорядження, то, вибачте мені, тут щось не так…
Ми втрачаємо справжню еліту. Тому що музика, якою вона, по суті є, не вимагає “охів” і “ахів” окремих снобів. “Ах, Співаков! Ах, Башмет! Ах, Шнітке!..” Звідси починається виродження самого духу музики, й необхідно якось протистояти цій мертвечині в міру сил, здібностей й живого світла, відпущеного нам у цьому житті ненадовго…

Переклав із російської Петро КРАВЧУК

Блажков сейчас в Киеве, в субботу читал вот эту лекцию.

13 вересня 2008 року

Будинок вчених НАН України
(вул. Володимирська, 45)

Великий зал

“Клуб шанувальників мистецтв”




Лекція:
“Музика при дворі Фрідріха Великого у Потсдамі”
(1712 – 1786)


Лектор - Народний артист України

Ігор Блажков

Лекція буде супроводжуватися показом слайдів
та прослухуванням звукозаписів



Початок о 15.00 Вхід вільний

так, були на лекції та сьогодняшній прес-конференції за його участі. обидва рази з запізненням, але й з результатом))

Добавлено спустя 46 минут 33 секунды:

http://www.zn.ua/3000/3680/64137/

Партитуры не горят. Дирижер Игорь Блажков: «За переписку со Стравинским и Бриттеном органы безопасности сделали меня… невыездным»
Автор: Роман ЮСИПЕЙ

20 сентября – дата концерта Национального симфонического оркестра с дирижером Игорем Блажковым — безусловно, войдет в историю коллектива как одна из самых важных для него страниц. Еще в 1960-е годы Блажкову удалось завоевать всесоюзный авторитет и навсегда распрощаться с надеждами быть услышанным на Западе. Его с радостью привечали в столице СССР, но при этом истово выдавливали из родного Киева. Евгений Мравинский, Геннадий Рождественский, Мстислав Ростропович признавали в искусстве Блажкова явление высокого музыкального порядка. Именно Блажкову принадлежит заслуга возобновления в Ленинграде после тридцатилетней паузы Второй и Третьей симфоний Шостаковича. Реквием Стравинского он нынче собирается дирижировать по партитуре, подаренной ему автором.

Сегодня дирижер обитает в Потсдаме: много работает, мало отдыхает. В эксклюзивном интервью «ЗН» он вспомнил, как его выдворяли из Киева, как «царствовал» в Ленинграде Мравинский, как в свое время славил партию украинский композитор Данькевич… И как зависть определяет бытие и сознание многих музыкантов.
«В Киеве было невозможным исполнение новой музыки»

— Игорь Иванович, вы работаете над книгой мемуаров. Что решили доверить бумаге?

— На моем веку произошло то, что при других обстоятельствах, в принципе, могло бы растянуться на 200 лет...

Шишек было хоть отбавляй. За несанкционированную переписку со Стравинским и Бриттеном меня когда-то взяли на заметку органы госбезопасности, сделав невыездным. Сколько ни пытался вырвать меня на гастроли за рубеж Мравинский, когда я работал в Ленинграде, — неизменно получал отказ. Позднее, когда руководил Киевским камерным оркестром, нас захотели пригласить на фестиваль в Западный Берлин с Четырнадцатой симфонией Шостаковича. Тот же результат. Это при том, что я никогда не диссидентствовал. Меня интересовала только современная музыка и эстетика.

Первый раз меня выпустили за границу только в 1989-м, на гастроли в Польшу. Для большинства оркестрантов — это обычное дело. А я спать не мог — такое событие! На рассвете, как только переехали через Западный Буг, выглядываю в окно и вижу: вороны, такие ж, как у нас! Вот вам и первая мысль человека на «свободе».

— Мысль «вороны белой»? Скажите, неужели Киев был в те годы такой уж «мертвой зоной»?

— Если говорить об искусстве, то в Ленинграде, конечно, дышалось легче (хотя и там были свои «прелести»). В Киеве же было невозможным исполнение Новой музыки. Даже «Симфонические фрески» по Пророкову Леонида Грабовского мне так и не дали сыграть. На первом же перерыве оркестранты побежали к директору филармонии с требованием снять эту «мерзость». А вот у оркестра Ленинградской филармонии эта музыка возражений не вызвала. Равно как и у Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио, с которым я «Фрески» тоже исполнил, а потом записал на пластинку фирмы «Мелодия». Вот вам и разница! Позднее, на заседании правления Союза композиторов, Грабовскому даже поставили в вину, что он, не приняв критики, отдал это сочинение для исполнения в центр. Словно это аморальный поступок какой-то.

В Киеве никогда не было недостатка в отличных музыкантах. Но, видимо, присутствовала некая ущерб-
ность в общей культуре. В том же Госоркестре я вспоминаю ударника Изю Горштейна — тот не признавал даже Скрябина и Прокофьева. Когда Кирилл Кондрашин дирижировал в Киеве прокофьевскую Седьмую симфонию, Горштейн, не отходя от своего большого барабана, на чем свет стоит поносил эту простую, мелодичную музыку.

В Союзе композиторов верховодили Константин Данькевич, Георгий Майборода, Глеб Таранов, Клементий Доминчен? Ладно, с того же Доминчена, пулеметчика времен Гражданской войны, и взять-то было нечего... Таранов — интеллигентный человек, который, в принципе, все знал, все понимал, но на какие подлости при этом шел. Статью моей покойной жены Галины Мокреевой в польском журнале Ruch Muzyczny, где она высказала правду о многих «угодных» руководству композиторах, в Киеве первой прочла профессор Анисия Шреер-Ткаченко. И со спокойной совестью отнесла журнал директору консерватории Штогаренко. После чего пошли собрания, обличения — меня и Галины, подключили министерство для увольнений — ее из школы-десятилетки, а меня из Госоркестра. Данькевич восклицал: «Значит, и моя кантата «Октябрь» — тоже музыка по случаю?! Понимаете, до чего дошло? Говорят, мол, бросили камень в болото — и жабы заквакали! Это мы – жабы?!»
«Мравинский все время ждал нападения…»

— Но, между прочим, недавней постановке оперы Данькевича «Богдан Хмельницкий» в Донецке было придано общегосударственное значение.

— Знаете, это довольно неплохое сочинение. Если, конечно, не брать во внимание все те коллизии, которыми нашпиговали либретто оперы Ванда Василевская с Александром Корнейчуком. Та же ария Богдана, например, после авангарда очень хорошо уши прочищает. Данькевич — человек-амплуа. Как в опере-буфф, где должен быть персонаж-бас, отвечающий определенным требованиям эпохи. На всех правительственных концертах он выступал с одним и тем же номером — пел свою песню на собственный текст под собственный аккомпанемент. К следующему концерту — новую напишет, но примерно такого же содержания. Здоровый был мужик, огромный. Как сейчас помню: рояль на покатой сцене Октябрьского дворца вдруг начинает ехать. И он, продолжая петь про партию и играя левой рукой, правой его как пушинку к себе притягивает!

— Кстати, вы не задумывались о том, что во многих несчастьях вовсе не система была виновата, не партия, не органы... А элементарная зависть ваших собратьев по цеху — и постарше, и сверстников. И это чувство вечно и непреходяще?

— Так было и будет. Природа человеческая — одна и та же. А комплекс Иуды Искариота извечен. Берут то оружие, которое сегодня стреляет. Донести Пилату — хорошо, а КГБ — еще лучше.

Зависть порождает мстительность. «Він що, дуже розумний?» «Ему что, больше всех надо?» «А чего это он?» Белых ворон не любят — ни животные, ни люди.

— Тем не менее одно время «белая ворона» была в силе и даже стала номенклатурой. С 1988 по 1992-й
— годы руководства нынешним Национальным симфоническим оркестром...

— «В силе» я себя чувствовал потому, что мне были даны определенные полномочия. Хотя и здесь приходилось двигаться ледокольным способом — постепенно улучшать качество и атмосферу в оркестре.

Номенклатура «дарит» неприятные ощущения. Забирает свободу, высасывает силы и поселяет тревогу. Все это напоминает город в Древней Греции, куда могли бежать свергнутые цари и получить там неприкосновенную царскую территорию в священной роще. И когда в этом городе появлялся другой царь, предыдущий вооружался мечом и не смыкал глаз. Как только он засыпал, его убивали и занимали место. Чтобы тоже не спать.

Одним из таких «царей» был Мравинский — в Ленинграде. Ему завидовал даже Караян. Он создал лучший в мире оркестр, свой совершенный инструмент. Но какой ценой? Находясь на верху горы и не имея возможности спуститься, он должен был не спать и ходить вокруг с мечом. Я был свидетелем, как этот немолодой, заслуженный человек жил словно на действующем вулкане и ни на минуту не мог расслабиться. Все время ждал нападения.

Сейчас модно вспоминать случай, когда Мравинский не стал дирижировать премьеру Тринадцатой симфонии Шостаковича со скандальным «Бабьим Яром» Евтушенко. Но мало кто вспоминает, что именно он в разгар травли того же Шостаковича в 1948-м поднял партитуру его Пятой симфонии под шквал аплодисментов. Вот вам и парадокс: в жестокие сталинские времена у Мравинского было куда больше сил для борьбы и уверенности в своем сильном заплечье. Сталин был сатаной. Но его сатанинское честолюбие диктовало желание создать сильную страну с опорой на специалистов, которых, прежде чем отправить в концлагерь, все же нередко выслушивали. К 1960-м годам сталинисты повымерли, к власти пришли другие люди — купи-продай.

Мне рассказывали ужасающую историю, как во время одной из профилактик в ленинградской кардиологической клинике к Мравинскому для медицинского освидетельствования нагрянула бригада психиатров. Фактически с целью доказать его невменяемость. Представьте себе реакцию даже здорового и нестарого человека на его месте! Жена дирижера после этого пошла в обком партии и заявила, что если это будет продолжаться, она покончит жизнь мотивированным самоубийством, о чем узнает весь мир.

— Хитон изгнанника пришлось примерить и вам. Переходим к драматичному событию вашей биографии — выдворению из Национального симфонического оркестра. С момента последнего творческого контакта с этим коллективом прошло, наверное, уже больше 15 лет?

— Последний раз я стоял за пультом Национального симфонического в октябре 1992-го во французском Дижоне, родном городе Рамо. Те гастроли мне стоили здоровья. На мне, кроме творческой части, висели все договоры, контракты. Украинские компании тогда не имели права организовывать чартерные рейсы без санкции «Аэрофлота». По возвращении я с нервным срывом слег в больницу. В это время оркестрантов по одному начали вызывать в министерство, сулить золотые горы, регулярные поездки за границу, если они согласятся на нового главного дирижера.

В январе 1993-го на собрании коллектива мне зачитали прокламацию об отсутствии у меня музыкального слуха, а также чувства темпа и ритма... Этот прессинг был рассчитан на то, что я уйду сам. Каждый день меня встречали транспарантом: «Блажков, геть з оркестру!».

Николай Петлицкий, директор Государственного духового оркестра, посоветовал мне не подавать никаких заявлений и каждый день аккуратно приходить в свой кабинет, чтобы не уволили за прогулы. В качестве контрмеры меня заставили расписываться в журнале о явке на работу (хотя, согласно положению об оркестре, у главного дирижера — ненормированный рабочий день). И однажды сообщили, что в министерстве меня для беседы ждет крупный чиновник. На самом деле чиновник этот выполнял приказ и. о. министра культуры Яковины. И по понятным причинам, когда я к нему пришел, то «поцеловал закрытую дверь». На работе в это время мне был выставлен прогул.

В конце концов, после длительных консультаций с юристами, уволить меня удалось только путем сокращения штатов. Сократили должность главного дирижера. Вместо нее появился пост генерального директора и художественного руководителя, на который и был зачислен мой преемник. Он и подписал приказ о моем допенсионном увольнении.

…Надо сказать, на нынешних репетициях царила довольно радушная атмосфера. Я не держу зла на оркестр. Отдаю себе отчет, что музыканты, по большей части, были игрушками в руках высших должност-
ных лиц, которые с наслаждением манипулировали их по-детски воспламеняемым темпераментом. Да и разжигатели скандала (среди оркестрантов) теперь благополучно эмигрировали.
«На улицах – другой типаж: наглый, хищный…»

— Что вы можете сказать о годах между увольнением и эмиграцией вашей семьи в Германию?

—В материальном отношении, это был наверное, самый тяжелый период в моей жизни. Приходилось чуть ли не мебель грызть. Помню, как жена пыталась на трамвайной остановке возле дома продать что-то из одежды... Ничего не купили. Потом назначили пенсию — по 120 гривен на каждого. Сына по окончании консерватории Дмитрий Радик забрал концертмейстером в свой хоровой класс. Что-то перепадало и за счет посольств — я периодически устраивал со сборным ансамблем «Перпетуум мобиле» концерты в Александровском костеле.

Потом о моем положении рассказали Джоэлу Шпигельману — американскому клавесинисту, композитору и дирижеру. С этим добрым человеком, владеющим русским языком (его родители были родом из Белой Церкви), мы познакомились еще в 1965-м, когда тот приехал в СССР собирать сведения о клавесинной музыке в России XVIII века. Джоэл согласился материально помогать до моего отъезда из Украины. Деньги поступали через Western Union.

— Ваше нынешнее место жительства — немецкий Потсдам. Легко ли там?

— Везде свои проблемы. Власти в Потсдаме заботятся главным образом о туризме, а об интенсивности музыкальной жизни думать некому. В конце концов, говорят, садитесь в машину – и через 10 минут вы в Берлине.

Зато библиотека там шикарная. В ней я буквально живу. Занялся проектами радиопередач к юбилеям композиторов для нашего Национального радио (его редакторы — Александр Васильев, Александр Шамонин, Людмила Кучеренко, Альбина Бутук и другие — не предавали меня в самый тяжелый период моей жизни. Мои записи продолжали звучать в эфире). Сам подбираю музыкальные фрагменты, наговариваю текст. Таким образом, подготовил передачи о Рамо, Шуберте, Бизе, Гершвине. На очереди — Куперен, Хиндемит, Мессиан и Бриттен. Дирижирую нечасто — раз в два-три месяца меня приглашают на отдельные проекты оркестр города Людвигсхафен (филармония земли Рейнландп-фальц), радиооркестр бывшего Западного Берлина.

Были две интересные поездки в Японию — для работы с оркестром университета Тохоку города Сендай — лучшим университетским оркестром этой страны, а также Токийским камерным оркестром «Гармония». Авангард сейчас практически не играю. Предложил, правда, записать на компакт-диск ранние сочинения Сильвестрова, которые в той или иной степени связаны с моим именем — «Классическую увертюру», Поэму памяти Лятошинского, Первую симфонию, «Эсхатофонию», «Гимн», написанный к моему тридцатилетию. Но главный финансист — все тот же Беляевский фонд переживает трудные времена. Он долгие годы функционировал за счет эксплуатации наследия Глазунова. Теперь, спустя 75 лет после смерти композитора, этот источник доходов юридически себя исчерпал.

— Жизнь вне Украины сильно изменила ваше мироощущение?

— Раньше сомневался, удастся ли в Германии создать свой дом и почувствовать себя в нем как дома. Знаете, удалось. И довольно быстро. Эта страна спасла мою семью. Всюду, где мы появлялись, встречали желание помочь — у чиновников, музыкальных деятелей, простых людей. И это при том, что для Германии мы ничего не сделали (в отличие от Украины). В такой ситуации и страна, и Потсдам – город, в котором мы живем, -- становятся ближе. Чувствуешь опору.

Я был очень предан родному Киеву. Его Андреевскому спуску, Подолу, улице Чкалова, с которыми связаны воспоминания о моей юности, о маме. Все это согревало душу. Потом, когда меня вышвырнули на улицу, все как будто оборвалось... Недаром говорят, что «битие» определяет сознание.

Я помню киевскую публику — мягкую, может быть, в чем-то наивную. Помню старых интеллигентов на Прорезной, Крещатике, Владимирской. Когда вернулся сюда закрывать Дни немецкой культуры в декабре 2003-го — спустя лишь год после отъезда, вдруг появилось странное ощущение, будто здесь сменили жителей. На улицах появился другой типаж — наглый, хищный. Совершенно не похожий на тех киевлян, к которым я привык. Я сейчас перечитываю сатирические рассказы Зощенко о нэпе 1920-х. Знаете, один к одному. Да, Киев живет совершенно новым темпом. Но это темп неврастении...
Из досье «ЗН»

Блажков Игорь Иванович родился 23 сентября 1936 г. в Киеве. В 1959 г. окончил дирижерский факультет Киевской консерватории (класс А.Климова), в 1967 г. — аспирантуру при Ленинградской консерватории (класс Е.Мравинского). В 1958–1968 гг. — дирижер Государственного симфонического оркестра Украины, в 1963–68 гг. — дирижер Ленинградской филармонии. В 1969–76 гг. — художественный руководитель и дирижер Киевского камерного оркестра. В 1977–1988 гг. — дирижер Укрконцерта, в 1988–1994 гг. — художественный руководитель и главный дирижер Государственного симфонического оркестра Украины, одновременно с 1983 г. — художественный руководитель и дирижер оркестра «Перпетуум мобиле» Союза композиторов Украины (до 2002 г.).

Как дирижер-гастролер выступал в Польше, Германии, Испании, Франции, Швейцарии, США и Японии. Записал более 40 грампластинок для ведущих лейблов мира. Народный артист Украины (1990). С 2002 г. живет в Германии.

Добавлено спустя 6 минут 16 секунд:

розкішне інтерв'ю. треба, щоб хтось виправив тут дати, бо 2000 і 2002-й - все таки не те саме.

http://uk.wikipedia.org/wiki/Блажков_Ігор_Іванович

Отзыв и интервью в Коммерсанте
http://www.kommersant.ua/doc.html?DocID ... ueId=47015
На репетициях дирижер очень много разговаривал с оркестром. Может, лучше бы вступления учили?